Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Другой такой пары в Англии не было

Долго и безуспешно искали английские ученые в исторических архивах следы какой-то занимавшей высокое положение бездетной четы, чьи странные отношения, а также другие обстоятельства жизни и особенно почти одновременной смерти, последовавшей около 1600—1601 года, хотя бы приблизительно соответствовали тому, что рассказали о таинственных Голубе и Феникс авторы честеровском) сборника. Такой подходящей пары, как мы уже знаем, никому обнаружить не удалось, что и породило пессимистический взгляд на возможность убедительной идентификации прототипов честеровских героев вообще, а значит, и на перспективы постижения смысла самого загадочного произведения Шекспира.

Но теперь, когда исследование привело нас к другой дате — к 1612 году, я могу сразу назвать именно такую странную супружескую чету, ушедшую из жизни, как и Джон Солсбэри, летом этого года, и в той же очередности, что и честеровские Голубь и Феникс. Это были Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд, и его жена Елизавета, дочь великого поэта Филипа Сидни, которого боготворившие его современники часто называли Фениксом (а его дом, его семью — «гнездом Феникса»).

В течение трех столетий имена дочери Филипа Сидни и ее мужа покоились в желанном для них забвении; английские историки литературы мало что о них знали, известно было лишь, что Рэтленд являлся участником эссексовского мятежа. И только в начале XX века, с расширением и углублением круга научно-исторических поисков и исследований, ученые наткнулись на ряд доселе неизвестных или давно забытых фактов, свидетельствовавших не только о необычности их отношений, но и о какой-то бесспорной близости к ним крупнейших писателей эпохи, в том числе Джонсона, Бомонта, Флетчера и самого Уильяма Шекспира.

По свидетельствам современников, брак Рэтлендов был фиктивным: у них не только не было детей, но в течение всех 12 лет супружеской жизни их отношения оставались платоническими — Джонсон и Бомонт говорят об этом прямо. Как и честеровские Голубь и Феникс, они умерли один за другим — сначала он, потом она, и случилось это летом 1612 года. Роджер скончался в Кембридже 26 июня после длительной и тяжелой болезни; ему было 35 лет. Забальзамированное тело графа доставили в закрытом гробу в его родной замок Бельвуар и сразу же, ночью предали земле в фамильной усыпальнице; вопреки обычаю, никому не было разрешено видеть лицо умершего. А торжественные похоронные церемонии совершили через два дня, уже без покойника!

Об обстоятельствах кончины Елизаветы Рэтленд историки долгое время ничего не знали, даже год ее смерти был под вопросом*. Лишь сравнительно недавно из сохранившегося письма современника узнали, что она приняла яд и умерла в Лондоне всего через неделю после странных похорон мужа. Также ночью, без огласки, ее захоронили в соборе Св. Павла в могиле отца, Филипа Сидни, чьи пышные, оплаченные короной похороны за четверть века до того стали событием в жизни страны. Она прожила на свете менее 27 лет и покинула этот мир по собственной воле, вслед за своим мужем — как и Феникс, последовавшая за сгоревшим на алтаре Аполлона Голубем.

Но не только смерть и похороны графа и графини Рэтленд заключают в себе много таинственного и труднообъяснимого — необычайна и окутана тайной вся их совместная жизнь. И дело не просто в платоническом характере их брака, хотя эти особые отношения чрезвычайно важны для их идентификации с честеровскими героями. Они все время держали свои занятия в тени, окружали их завесой секретности, хотя им нелегко было это делать. Одно то, что Елизавета являлась единственной дочерью, единственным отпрыском Филипа Сидни — кумира целого поколения английских поэтов, делало ее очень заметной фигурой. Достаточно сказать, что Фулк Гревил, который был не только поэтом, но и одним из влиятельнейших сановников, назвал себя «слугой королевы Елизаветы, советником короля Иакова и другом сэра Филипа Сидни», поставив последнего в один ряд с монархами. А ведь дочь великого поэта Елизавета была еще и падчерицей самого графа Эссекса (через несколько лет после гибели Филипа Сидни его вдова стала женой Эссекса). Несмотря на все это, имя Елизаветы Сидни, графини Рэтленд, редко встречается в сохранившейся печатной и рукописной литературе того времени, особенно по сравнению с другими женщинами ее круга, например с ее кузиной и подругой Люси Бедфорд.

Однако так дело обстояло не всегда. Ведь даже само рождение дочери Сидни отметили поэты, а ее крестной матерью стала специально прибывшая на крестины королева Елизавета! Лишь после того, как она соединила свою судьбу с Рэтлендом, ее имя исчезает с книжных страниц. Но, может быть, она не унаследовала от своего гениального отца и от воспитавшей ее тетки — высокоталантливой Мэри Сидни, графини Пембрук, их глубокой интеллектуальности, литературной одаренности, была настолько заурядной личностью, что даже великая притягательная сила имен Филипа Сидни и ее отчима Эссекса не могла привлечь к ней внимание поэтов и писателей?

Нет! Не кто иной, как сам Бен Джонсон, не раз бывавший в ее доме, сказал через семь лет после ее смерти: «Графиня Рэтленд нисколько не уступала своему отцу сэру Филипу Сидни в искусстве поэзии»1. Это чрезвычайно важное свидетельство — такая похвала была тогда для поэта высочайшей из возможных; значит, Бен Джонсон не только знал о ее поэтическом даре, но и ценил его самой высокой мерой времени. Его оценка не могла быть вызвана желанием польстить, заискиванием. Джонсон говорил это, будучи в гостях У провинциального поэта Драммонда, не зная, что все услышанное от разговорившегося столичного гостя любознательный хозяин потом старательно заносит на бумагу. Сама Елизавета и ее супруг давно уже были в могиле, и Джонсону не было никакой необходимости говорить неправду, тем более выдумывать детали такого рода. К тому же, сказанное Драммонду находит подтверждение в обоих поэтических посланиях Джонсона к Елизавете Сидни-Рэтленд, впервые опубликованных им в его Фолио 1616 года, то есть через четыре года после ее смерти. В 79-й эпиграмме Джонсон восклицает, что Филип Сидни, будь он жив, мог бы увидеть свое искусство возрожденным и превзойденным его дочерью! Джонсоноведы нашего времени с удивлением обращают внимание на ни с чем не сравнимый пиетет, с которым Бен говорит здесь о ее поэтическом даре, — ведь ни одной поэтической строки, подписанной именем дочери Филипа Сидни, до нас не дошло.

Второе стихотворное послание к ней, написанное и отосланное адресату еще в 1600 году, но опубликованное тоже лишь в Фолио 1616 года, Джонсон поместил там в небольшом (всего 15 стихотворений) разделе «Лес», являющемся, как он сам считал, важнейшей частью его поэтического наследия. Большинство этих стихотворений связано в той или иной степени с семейством Сидни. И вот именно в этот «сидниевский» раздел Джонсон включает два своих стихотворения из загадочного честеровского сборника — «Прелюдию» (несколько измененную и без названия) и «Эпос» (переименованный в «Эподу»**), посвященные Голубю и Феникс! А теперь очень существенное, но никем еще адекватно не оцененное обстоятельство: «Прелюдия» получает номер X, «Эпода» — номер XI, а сразу же за ними, под номером XII, Джонсон ставит свое раннее «Послание к Елизавете, графине Рэтленд». Уже говорилось, что Джонсон сам подбирал и тщательно группировал произведения для этого — такого важного для него — издания, и расположение его стихотворений обнаруживает бесспорную функциональность, заданность. Поэтому появление «Послания к Елизавете» в такой тесной связке с обращениями к таинственным честеровским Голубю и Феникс является еще одним доказательством правильности нашей идентификации их прототипов, тем более что оно прослеживается и в более раннем рукописном списке. Случайность здесь исключена — для Джонсона эти три его стихотворения всегда были связаны неразрывно.

В «Послании к Елизавете, графине Рэтленд» Джонсон опять говорит о том, что Елизавета унаследовала от своего отца, «богоподобного Сидни», его любовь к музам, его искусство. Но это «Послание» интригует джонсоноведов еще и тем, что оно является единственным из полутора сотен напечатанных в Фолио 1616 года стихотворений, текст которого Джонсон неожиданно обрывает на полуфразе. Фраза обрывается, как только от отца Елизаветы он переходит к ее «храброму другу, тоже возлюбившему искусство поэзии», то есть к ее мужу. В тексте Фолио Джонсон сделал странную пометку: «окончание утеряно». Пометка даже более чем странная, ибо поэт сам редактировал это издание и безусловно мог восстановить или заменить «утраченное» окончание. Но он этого демонстративно не сделал. Полный текст стихотворения был найден уже в XX веке, в рукописном списке; он включал и якобы «утерянное» окончание — всего семь строк, содержащих упоминание о какой-то «зловещей клятве» и о благодарности Рэтленду. О причине столь демонстративной купюры сегодняшние джонсоновские комментаторы высказывают различные предположения (купюра не имеет аналогов в прижизненных изданиях Джонсона), например делаются ссылки на то, что граф Рэтленд был импотентом, не мог исполнять супружеские обязанности, хотя совсем не ясно, какое значение это гипотетическое обстоятельство могло иметь через четыре года после смерти обоих супругов. Ясно другое: говорить открыто о Рэтленде даже после его смерти (так же, как назвать подлинные имена Голубя и Феникс) было почему-то нельзя, и Джонсон нашел способ привлечь к этому внимание современников и потомков.

В третьем послании, адресованном «Глубокочтимой — графине —» (50-е стихотворение цикла «Подлесок», опубликованного уже после смерти Джонсона), которое, как по ряду признаков определили авторитетные джонсоноведы, тоже обращено к Елизавете Рэтленд, ее имя и титул заменены прочерками. Здесь поэт говорит о ее положении «вдовствующей жены», о книгах, заменяющих ей отсутствующих друзей, и, так же как в описывающей Феникс «Оде восторженной», о других ее высоких достоинствах, надежно скрытых от непосвященных.

Пасторальная пьеса Бена Джонсона «Печальный пастух» свидетельствует, что замок Бельвуар был центром закрытого поэтического кружка — этих людей Джонсон назвал «поэтами Бельвуарской долины»; к ним относятся и все участники честеровского сборника. Дочь великого поэта, женщина выдающихся дарований и трагической судьбы, Елизавета Сидни занимала особое положение в этом поэтическом сообществе — в ней видели продолжателя служения Филипу Сидни, нового Феникса, восставшего из его пепла, — здесь и зарыты корни честеровской аллегории. Бесконечно преклонялся перед ней и Бен Джонсон — дальше мы увидим, что именно она является той почти всегда остающейся за занавесом Высокой Музой, о которой он вспоминал потом, после ее смерти, не только в разговорах с Драммондом, но и (обычно не открывая ее имени) в ряде своих наиболее значительных поэтических произведений, и тогда мы узнаем ее по ни с чем не сравнимому пиетету и никогда не утихающей скорби в голосе поэта.

Примечания

*. Неверно указан год ее смерти — 1615 — и в таком авторитетном для западных историков и литературоведов издании, как британский Национальный биографический словарь.

**. Эпос — героическая песнь, эпическая поэма; эпода — лирическая поэма, где длинный стих чередуется с коротким.

1. Jonson's Conversations with Drummond, 1.1. — In: Jonson B. The Complete Poems, p. 206—207.