Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Великий Бард обретает биографию

Первые сомнения относительно истинности традиционных представлений о личности автора «Гамлета», «Лира», «Бури» и сонетов стали появляться по мере накопления фактов. Сегодняшние биографии Шекспира — это книги века, когда научный подход к явлениям (или имитация такого подхода) является нормой. Научный — значит прежде всего основанный на фактах. Поэтому эти биографии изобилуют фактами. Документально подтвержденные факты о жизни и занятиях Уильяма Шакспера из Стратфорда и его семьи, описание исторических событий и различных сторон жизни елизаветинской Англии, ее культуры и культуры европейского Ренессанса вообще, факты из биографий выдающихся личностей эпохи — писателей, поэтов, артистов, государственных деятелей; параллельно — анализ (в той или иной степени) шекспировского драматургического, поэтического мастерства. Поскольку предполагаемые даты создания пьес уже давно по возможности синхронизированы с фактами жизни Шакспера (который везде, без каких-то оговорок, «просто» именуется Шекспиром), все это обилие фактов позволяет создавать видимость цельного жизнеописания Великого Барда. Но, с другой стороны, внимательный анализ и сопоставление фактов об Уильяме Шакспере с тем, что говорят о своем авторе шекспировские произведения, обнаруживают их непримиримое противоречие, непреодолимую несовместимость, их принадлежность к биографиям совершенно разных людей. Так рождаются сомнения в истинности традиционной идентификации личности Великого Барда, сомнения, получающие в дальнейшем все новые и новые подтверждения.

Но свой сегодняшний вид шекспировские биографии приобрели не сразу, а постепенно, в результате длительной, продолжавшейся более трех веков эволюции, связанной с накоплением и селекцией этих самых фактов, с общим прогрессом исторической науки и применяемых ею методов проникновения в прошлое человечества.

Вначале же, в первые десятилетия после смерти Шекспира, в целой Англии никто не пытается создать его биографию, рассказать о его жизни хоть что-нибудь. Мы уже убедились, как чрезвычайно высоко оценивали образованные современники его драматургию, поэзию. Однако ничего определенного о самом авторе, о его личности эти современники (не говоря уже о других) упорно не сообщали. Можно думать, что эти люди, воспитанные на греко-римской культурной традиции, не знали о существовании биографического жанра, не читали Плутарха и Светония и не интересовались выдающимися личностями своего времени, которых они ставили не ниже героев, мудрецов и писателей Античности. Жизнь и смерть Уильяма Шекспира окружены чрезвычайно странным полным молчанием его современников — не раздается ни звука, ни слова, которые мы могли бы признать конкретно биографическими. Существует только имя — одно имя, без плоти и крови.

Если бы так все и осталось, то проблема личности Шекспира, знаменитый «шекспировский вопрос», вероятно, и не обрел бы столь беспрецедентной остроты и масштабов, не вовлек бы в свою орбиту такую массу умов и темпераментов во всем мире, принял бы более спокойную и знакомую по нескольким другим именам и эпохам форму. Когда от автора дошли лишь его произведения, а о нем самом вообще ничего определенного не известно, нет никаких достоверных внешних следов, то и база для спора предельно сужается рамками сугубо литературоведческих исследований. Не ведется же ныне особо горячих дискуссий о личности Гомера...

Но вот в 1623 году выходит шекспировское Великое фолио с намеками в сторону Стратфорда и недавно сооруженного на стене тамошней церкви небольшого памятника; в 1632 году издание повторяется. Зерно брошено, ориентиры для еще не появившихся искателей и биографов обозначены, но время для всходов еще не пришло. Слава великого драматурга растет, тысячи людей прочитали его творения, но о нем самом по-прежнему никто ничего не сообщает и никто специально в Стратфорд не едет. В 1634 году случайно оказавшийся там лейтенант Хаммонд отмечает в дневнике, что обнаружил в местной церкви аккуратный памятник «знаменитому английскому поэту мистеру Уильяму Шекспиру», а также его земляку и другу Комбу, для которого, как сказали Хаммонду, Шекспир однажды сочинил шутливую эпитафию.

Совсем молодой еще Милтон в своем посвященном Шекспиру стихотворении, опубликованном в 1632 году во Втором фолио, как бы пытается ответить на естественный вопрос об отсутствии хотя бы самого скромного жизнеописания великого поэта: «Какая нужда моему Шекспиру, чтобы целая эпоха трудилась, нагромождая камни над его почитаемыми священными останками, или чтобы они были скрыты под устремленной к звездам пирамидой? Великий наследник Славы, разве ты нуждаешься в столь слабом свидетельстве для твоего имени? Ты воздвиг себе нетленный монумент в нашем удивлении и в нашем преклонении...» Здесь Милтон повторяет и развивает взятый у Бена Джонсона образ «памятника без надгробия». Опять дается высочайшая оценка шекспировским произведениям, и опять мы видим, что вечная слава, которая суждена великим творениям Шекспира, противопоставляется, отделяется от места, где захоронены его бренные останки, которое тоже, казалось бы, должно быть священным. Считается, что эти строки писались Милтоном в 1630 году, когда стратфордский памятник уже восемь лет украшал стену церкви Св. Троицы. Участвуя в переиздании Великого фолио (неясно, кто рекомендовал молодого поэта издателям), Милтон не мог не прочитать предпосланные ему стихотворения Джонсона и Диггза и, казалось бы, должен был знать о стратфордском бюсте. Однако он полностью игнорирует его существование, и это не может не вызвать удивления.

Но время идет, посеянные создателями Великого фолио и стратфордского «монумента» зерна начинают приносить плоды: ищущие сведений о Шекспире энтузиасты обращают свои взоры к Стратфорду; происходит — от случая к случаю — обмен небогатой информацией. В Стратфорд просачивается молва о знаменитом поэте и драматурге Шекспире, из Стратфорда — разной степени достоверности сведения о бывшем члене актерской труппы Шакспере; поскольку все участники вялотекущего процесса считают, что речь идет об одном и том же человеке, происходит медленная диффузия, постепенное смешение информации и «взаимообогащение» ее источников элементами двух биографий*. Хотя, как мы теперь знаем, окончательного органического слияния этих двух биографий в одну все-таки не произошло в силу их неустранимой несовместимости, которая станет заметной лишь позже, когда масса фактов-элементов и степень их разнородности подойдут к критическому уровню.

Наверное, первым биографом Шекспира можно считать Томаса Фуллера (1608—1661), который в своей книге «История знаменитых людей Англии» (опубликована посмертно в 1662 г.), в разделе «Уорикшир», повторяет за Джонсоном, Диггзом, Милтоном самую высокую оценку творчества Шекспира и при этом мельком сообщает, что Шекспир родился и похоронен в Стратфорде-на-Эйвоне. Год смерти Шекспира Фуллер не назвал, очевидно, не знал, так как в книге напечатано с его рукописи: «Умер в 16...». Если бы он сам побывал в Стратфорде, то узнать год смерти Шакспера не представило бы большого труда.

В коротких заметках Фуллера, всего несколько десятков строк, чувствуется знакомство с отзывом Ф. Мереза и словами Бена Джонсона о слабом владении Шекспиром латынью и греческим. Фуллер отмечает, что Шекспир обладал очень малой ученостью, и сравнивает его с самородком, который, подобно корнуэллским алмазам, всем обязан природе, а не полировке. Далее Фуллер пишет (не сообщая, от кого он это услышал), что между Шекспиром и Джонсоном часто происходили словесные поединки, причем более образованный Джонсон напоминал тяжеловооруженный, но неповоротливый испанский галеон, в то время как Шекспир, подобно более легкому, но и более поворотливому английскому военному кораблю, имел преимущество благодаря своему уму и изобретательности. Конкретно же биографические сведения, которые смог добыть и сообщить своим читателям Фуллер (считается, что он писал этот раздел в 40-х гг.), сводятся, таким образом, к минимуму: Шекспир родился и умер в Стратфорде-на-Эйвоне и был человеком малообразованным. Однако характеристика великого поэта и драматурга как человека малообразованного свидетельствует о весьма поверхностном знакомстве самого Фуллера с поэтическими и драматургическими произведениями Шекспира, в которых впоследствии более внимательные и эрудированные исследователи обнаружили несомненные и многочисленные следы уникальной образованности, глубокой культуры их автора.

Несмотря на это, строки, написанные скромным английским священником с чьих-то слов через 30 лет после смерти Шакспера и через 20 после выхода Великого фолио, послужили отправной точкой для последующих биографов. Именно эти несколько строк впервые определенно (а не намеками, как в Фолио и в надписи на памятнике) связали творчество Потрясающего Копьем со стратфордскими реликвиями, вернее — с реликвией, ибо, кроме памятника в церкви Св. Троицы, все другие ныне удивляющие нас подлинные реалии Уильяма Шакспера покоились еще в безвестности на чердаках и архивных полках.

Интересно, что в своих заметках о Бене Джонсоне, по объему тоже не очень обширных (но все же вдвое больших, чем о Шекспире), Фуллер рассказывает кое-что о семье Джонсона, о его детстве, образовании, сообщает дату его смерти (неточно: 1638 вместо 1637 г.). Несмотря на поверхностный, по сегодняшним критериям, характер фуллеровских заметок о Джонсоне, написанных тоже по сведениям, полученным из вторых или даже третьих рук, фигура этого поэта обрисована гораздо отчетливей, чем Шекспира, благодаря нескольким конкретным биографическим фактам.

Первые (насколько известно) попытки изучения в Стратфорде фактов о личности Шекспира (то есть Шакспера) были сделаны в то же время, когда появилась книга Фуллера. Этим занялся священник Уорд, получивший в 1662 году приход в Стратфорде. В то время в городке, наверное, оставалось несколько старожилов, помнивших о Шакспере или слышавших о нем. Недалеко от Стратфорда жила еще госпожа Барнард, внучка Шакспера (она умерла только в 1670 г. на 61-м году жизни). Однако за 19 лет своей службы в Стратфорде Уорд узнал немногое, судя по его сохранившимся дневниковым записям. Он пишет: «Я слышал, что мистер Шекспир (в его транскрипции — Shakespear) был человеком простого (врожденного) ума, без какого бы то ни было образования. В молодые годы он постоянно бывал в театре, потом жил в Стратфорде и снабжал сцену двумя пьесами ежегодно, и это приносило ему такой большой доход, что он тратил, как я слышал, около тысячи фунтов в год». Уорд узнал также, что у Шакспера было две дочери, знает он и где живет его внучка — леди (по второму мужу) Бернард — неизвестно, виделся ли он с ней. Как сказали Уорду, Шакспер умер от «лихорадки», которая началась у него после крепкой выпивки с Дрейтоном и Беном Джонсоном.

Многие шекспироведы склонны сегодня критически относиться к этим записям Уорда, ибо они рисуют неприемлемый для них образ великого человека. Можно согласиться, что Уорд вряд ли проверял все эти полученные от своих прихожан сведения, но нельзя отрицать, что некоторые из них хорошо согласуются с известными теперь (но наверняка не известными Уорду) другими реалиями существования Уильяма Шакспера, с его занятиями, с его завещанием. Следы и отголоски реального существования Уильяма Шакспера довольно легко отслаиваются в записях Уорда от наивных домыслов и анекдотов о какой-то связи стратфордца с творчеством и о его огромных от этого доходах. Действительно, память о том, что один из самых состоятельных людей города, красивый настенный памятник которому есть в местном храме, подолгу жил в Лондоне, был там связан с театрами и таким путем заложил основы своего благосостояния, вполне могла сохраняться среди стратфордских обывателей в течение десятилетий, тем более что дочь Шакспера Джудит умерла только в том же 1662 году, когда в Стратфорде появился Уорд, а в доме на Хенли-стрит жили Харты — потомки сестры Шакспера Джоан. Несложно было узнать и через 40—50 лет о составе семьи Шакспера и об отсутствии у него образования: это помнилось, обсуждалось. А вот чем именно он при жизни занимался в Лондоне, его соседи вряд ли могли знать, и никто из его земляков (и не только земляков) при жизни не называл его драматургом, поэтом — на это нет ни малейших намеков.

Когда же в городке стали циркулировать занесенные извне слухи, что покойный стратфордец не просто что-то там делал в лондонских театрах, а был, оказывается, знаменитым сочинителем пьес, подробностями жизни которого интересуются почтенные приезжие господа, а потом и священник Уорд, требуемые «подробности» стали возникать и раскрашиваться сообразно с представлениями жителей Стратфорда о таких материях, как драматургия и поэзия. И вот возникла та смесь правды и наивных домыслов, называемая «преданиями», которая через несколько десятилетий после Уорда станет важным источником для шекспировских биографов; об этих «преданиях» сегодняшние шекспироведы обычно отзываются со сдержанным скептицизмом, порождаемым трудностями отделения зерен истины от плевел домыслов. Однако в случае с Уордом, одном из первых по времени, это проще, чем в более поздних: следы и отзвуки реального существования Шакспера еще не стерлись и не деформировались окончательно в памяти его земляков.

Священник Уорд был человеком добросовестным. Он сделал в своем дневнике пометку: «Запомнить, что надо почитать пьесы Шекспира и знать их так, чтобы не оказаться неосведомленным по этой части». Возможно (но не обязательно), это означает, что он до этого их не читал, хотя упоминание им — между прочим — имен Джонсона и Дрейтона свидетельствует о некотором знакомстве образованного священника с литературой того времени. Записав себе для памяти задание почитать пьесы Шекспира, Уорд, очевидно, предвидел дальнейшие разговоры о нем со своими прихожанами, хотел продолжить расспросы и поиски сведений — ведь не мог же он совсем не понимать их значения.

Однако имя Шекспира встречается только в одной из 16 сохранившихся тетрадей дневников Уорда — в самом начале его стратфордского служения. Больше ничего о Шекспире Уорд не пишет, хотя живет в Стратфорде еще долгие годы и продолжает вести дневник. Неужели он не узнал о нем абсолютно ничего нового? Перестал совершенно интересоваться им? Или узнал о нем нечто такое, что его обескуражило, внесло смятение в душу честного пастыря? Или часть его дневников — именно тех, где говорится о Шекспире, — утрачена, исчезла? Ответа на эти недоуменные вопросы нет. Но все-таки Уорд почти из первых рук узнал об отсутствии образования у Шакспера, что согласуется с тем, что известно сейчас; заслуживает пристального внимания и рассказ о веселом застолье с лондонскими знакомыми, послужившем причиной болезни и смерти Шакспера, — здесь определенно содержится какое-то зерно истины, ибо свидетелей такой встречи с приезжими гостями должно было быть немало, а значит, немало было разговоров и пересудов, когда она обернулась смертью хозяина.

Но дневник Уорда был найден только много лет спустя, так же как и сочинение Джона Обри (1627—1697) о знаменитых людях Англии; неоконченная книга при жизни Обри не публиковалась. О Шекспире он писал то, что узнал от разных людей, в том числе кое-что со слов актера Уильяма Бистона, который, как считают, слышал о Шекспире от своего отца, тоже актера, бывшего в труппе лорда-камергера в 1598 году. Возможно, что Обри побывал в Стратфорде в 1681 году. Обри записал порядочно анекдотов о Шекспире, многие из которых только впоследствии были признаны явной выдумкой. От него, в частности, пошло предание, что Шекспир был сыном мясника и, помогая отцу забивать скотину, любил при этом декламировать трагические монологи. Он же пишет, что Шекспир одно время был школьным учителем, а поэт и драматург — не из крупных — Уильям Давенант поведал ему, что Шекспир, проезжая через Оксфорд, часто останавливался в гостинице его отца и был неравнодушен к его матери. Давенант намекал, что его фактическим отцом был Шекспир, — и эта выдумка сама по себе свидетельствует, что имя Шекспира уже значит в Англии многое.

В 1668 году выходит в свет «Опыт о драматической поэзии» Джона Драйдена, где «божественный Шекспир» ставится выше всех современных и античных поэтов. Но «те, кто обвинял его в недостатке учености, воздавали ему тем самым наибольшую похвалу, ибо он учился у самой Природы и не нуждался в очках книг, чтобы читать в Ней». Тезис о малой учености Шекспира, пришедший из Стратфорда, как будто бы согласующийся со смутными словами Бена Джонсона насчет шекспировской плохой латыни и греческого, получал теперь и «теоретически обоснованное» право на сосуществование с творческим наследием гения.

В 1663, 1664 и 1685 годах выходят новые переиздания шекспировского Фолио; последние два — с добавлением семи пьес, считающихся теперь «сомнительными» и не входящими в канон. Шекспира читают все больше и больше, но никакой связной его биографии в XVII веке еще не создано.

Первая такая биография появляется только в 1709 году. Ее автор — драматург и поэт Николас Роу поместил в виде предисловия к своему шеститомному изданию пьес Шекспира биографический очерк вместе с гравюрой, изображающей стратфордский памятник почти так же, как он выглядел в книге Дагдейла: пожилой худощавый мужчина с отвислыми усами, без пера и бумаги, прижимающий к животу бесформенный мешок. Есть и гравюра с Чандосского портрета, считавшегося очень авторитетным в течение всего XVIII века. В этой биографии впервые говорится, что год рождения Шекспира — 1564-й и что отец его был торговцем шерстью, но не смог дать своему сыну лучшего образования, чем получил сам. Роу сообщает также о женитьбе Шекспира на Анне Хэтеуэй; в первый раз появляется легенда о его браконьерстве в имении сэра Томаса Люси, перекочевавшая потом во все шекспировские биографии; называется возраст, в котором Шекспир умер, и приводится часть надписи под стратфордским бюстом. Роу пересказывает переданные ему слова Уильяма Давенанта (того самого, который, не жалея репутации своей матери, распространял слух о том, что он является незаконным сыном Шекспира**), будто Шекспир получил от графа Саутгемптона в подарок тысячу фунтов стерлингов, — явный домысел.

В работе Роу наряду со слухами и легендами сообщаются и некоторые фактические данные об Уильяме Шакспере, хотя сам Роу в Стратфорде не был, получил интересовавшие его сведения от актера Томаса Беттертона (1635—1710), который совершил паломничество в Стратфорд и, конечно, видел там настенный памятник в церкви Св. Троицы. Есть в приводимых им фактических данных и неточности: например, вместо двух дочерей и сына Роу приписывает Шаксперу трех дочерей, причем старшей якобы была не Сьюзен, а Джудит. Подлинное написание имени Шакспера в стратфордских документах Роу не сообщает, называя его везде Шекспиром, — возможно, не зная о существенной разнице между двумя именами или просто не придавая ей значения, как и многие биографы после него. Но главным в этой первой шекспировской биографии было добросовестное смешение в одно — пусть и не очень «складное» — жизнеописание фактов и слухов о Шакспере и Шекспире. Связующим же материалом для такого смешения и соединения стали не только стратфордский памятник и Великое фолио (неоднократно переизданное за прошедшее столетие), но и позднейшие легенды, анекдоты, домыслы.

Роу проделал и определенную редакторскую работу: он разделил на сцены и акты тексты тех шекспировских пьес, которые в Фолио печатались без такого деления, дал перед каждой пьесой полный список всех действующих лиц, обозначил, исходя из текста, места действия. Но нас, конечно, он больше интересует как шекспировский биограф, завершающий первый — и очень важный — период построения единой биографии Великого Барда. Мы видим, как она начала создаваться: через 50—70 лет после смерти Шакспера, по намекам в Великом фолио и в надписи под стратфордским бюстом, по слухам, легендам и непроверенным данным, окружавшим и раскрашивавшим сначала совсем немногочисленные достоверные факты о жизни предприимчивого члена актерской труппы и откупщика церковной десятины.

Происхождение многих слухов и анекдотов, вошедших постепенно в шекспировские биографии, не всегда легко установить, но ясно, что они возникли параллельно росту известности и славы произведений и самого имени Шекспира. Что же касается наивной доверчивости первых биографов, о которой часто говорят сегодняшние нестратфордианцы, то не забудем, что век научной истории тогда еще не наступил, к тому же, самые удивительные подлинные документы об Уильяме Шакспере, такие, как знаменитое завещание, ростовщические судебные дела и т. п., еще не найдены — они начнут попадать в руки исследователей лишь с середины XVIII века, а их осмыслением займутся только следующие поколения.

После Роу полные издания шекспировских пьес осуществили в том же веке Александр Поп (1725 г.), Льюис Теоболд (1733 г.), Томас Ханмер (1744 г.), Уильям Уорбертон (1747 г.), Сэмюэл Джонсон (1765 г.), Эдуард Кейпел (1768 г.), Джордж Стивенс (1773, 1778, 1785, 1793 гг.), Эдмонд Мэлон (1790 г.). А всего с 1709 по 1799 год в Англии вышло не менее 60 различного объема изданий пьес Шекспира. Он признан классиком, более того — первым среди классиков мировой литературы. С XVIII столетия начинается кропотливая научная работа над текстами шекспировских пьес, и в этой области было сделано немало. Несколько хуже обстояло дело с шекспировской поэзией: даже такой крупный ученый, как Джордж Стивенс, много сделавший для изучения и переиздания пьес Шекспира, категорически отказывался включать в свои издания его поэмы, заявляя, что и самый строгий закон парламента не сможет заставить англичан читать их.

Что касается шекспировских жизнеописаний, то почти до конца XVIII века главным источником сведений для них, Шекспировым евангелием, остается очерк Роу (о дневнике Уорда и неоконченной книге Обри еще не знают). Выдающиеся шекспироведы этого века А. Поп, Л. Теоболд, С. Джонсон продолжали развивать мысль Драйдена о величии Шекспира как Поэта, через которого говорила сама Природа и поэтому не нуждавшегося в книжном знании, чтобы творить подобно Ей. При этом систематизация и осмысление новых биографических данных о стратфордце занимали их несравненно меньше, чем кропотливая работа над шекспировскими текстами при их переизданиях и литературная критика. А тем временем стратфордские «реликвии» и «предания» множились в числе, подпитывая и укрепляя постепенно набиравший силу культ.

Примечания

*. К тому же, в 30—40-е гг. XVII в. еще были живы некоторые из инициаторов Великого фолио и установки стратфордского памятника, которые без труда могли подпитывать этот процесс целенаправленно.

**. Этот слух, переходя из биографии в биографию, через два с половиной столетия дошел до нашего писателя Ю. Домбровского, который отвел ему — наряду с другими легендами — заметное место в своей книге «Смуглая леди».