Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Интерлюдия. Фрагменты из книги «Кориэтовы нелепости»

Некоторые панегирические
вступительные материалы, «превозносящие»
необыкновенного пешехода и писателя*

ХАРАКТЕРИСТИКА
знаменитого ОДКОМБИАНСКОГО или, скорее,
ВЕЗДЕСУЩЕГО Путешественника Томаса Кориэта**,
Джентльмена, Автора этих Пятимесячных
НЕЛЕПОСТЕЙ. Написана щедрым другом***,
посчитавшим, что теперь необходимо дать вам
возможность понять Творца так же
хорошо, как и сам его Труд

Он представляет из себя Особое Устройство****, целиком состоящее из крайностей: Голова, Пальцы Рук и Пальцы Ног. Места, которых касались Пальцы его неутомимых Ног, тут же описывают Пальцы его Рук под диктовку его великолепной Головы. Он направился в Венецию 14 мая 1608 года и собственной персоной вернулся домой 3 октября того же года, пробыв в отсутствии около пяти месяцев. Его шаги были вдвое длиннее против обычных; благодаря такому преимуществу он оказался в состоянии посетить многочисленные города и деревни, ярмарки и рынки, во всех этих местах приветствуемый людьми как желанный Спектакль, особенно же в этой Ниневии — городе Норич5*. И теперь он сделался еще лучшей Марионеткой6*, заимев Объяснителя в лице этой Книги, хотя она обрисовывает состояние его кошелька лучше, чем его самого. Зато мы, его обожатели, безжалостно загрузили печатный станок своими восхвалениями, и под этот ветер он распустил все свои паруса, благо исписанной бумаги, которая на них пошла, он наплодил предостаточно. Он замыслил печататься, еще когда служил в собственной одежде и за свой счет Забавой Двора, где он не замедлил обзавестись знакомствами, начиная от самих хозяев Палатина и до плебеев; некоторые одкомбианцы даже опасались, что такая популярность может повредить ему. Но он легко избегает суетных соблазнов; когда его собираются поднять на более высокое место, он уклоняется от этого, дабы не произошло помехи для его будущих путешествий, к которым он неизлечимо привержен. При одном только слове «путешествие» он готов превратиться хоть во вьючную лошадь или в запряженного в телегу быка, и любой возчик может увести его из компании людей, не бывавших в чужих странах, ибо он является непревзойденным образчиком истинного путешественника. Прибывшая голландская почта возбуждает его; простая надпись на письме, что оно доставлено из Цюриха, заставляет его вскочить, и он начинает крутиться волчком, если письмо из Базеля или Гейдельберга. А увидя слова «Франкфурт» или «Венеция» хотя бы только на обложке книги, он может разорвать на себе камзол, выворачивает локти и заполняет комнату своим бормотанием. Он помешан на всем греческом не менее, чем на веселье, и предпочитает торговаться при покупке яиц, пудингов, имбирных пряников7*, а также при починке своих рваных башмаков на аттическом диалекте; совесть не позволяет ему говорить на другом языке, даже когда он в одиночестве сидит возле таганка, присматривая за доверенным его попечению варевом. Хотя он великий деятель, но приходит в храм Св. Павла, чтобы потолковать с греком, который попрошайничает там на паперти, — настолько он скромен. В глубине души он печалится, что не родился в той стране, чтобы иметь возможность делать то же самое8*. Вы можете уловить эту его греческую жилку во всех его писаниях; другая же его склонность или, вернее, его конек — это латынь.

Он — великий и смелый Стругалыцик слов, или, если назвать его одним метким словом в его же собственной манере, — Логодедал. Все его фразы совпадают с его обликом и поведением, как если бы они специально заучивались, чтобы развеселить всех опечаленных на свете; его рассуждения рассеивают все обманы и заблуждения, они в состоянии сдвигать с места камни, возвращать разум безумным, опорожнять мочевой пузырь, распутывать самые тугие узлы подагры, исцелять там, где пристыженная Природа низко опустила свою голову, а Медицина показала свою спину. Он является не только Противоядием от всех печалей, но и пожизненным Охранителем вашего веселого настроения. Любой находящийся в его компании забывает обо всем на свете; имея дело с ним, человек не нуждается ни в каких колледжах. По мнению многих, он поддерживает свою жизнь за счет того, что выпускает из себя больше воздуха9*, чем вдыхает. Опасаются, что его брюхо может подать иск в суд лорда-канцлера против его рта, который выбалтывает из себя всю поглощаемую пищу. В любой компании он становится Главным Языком, и если можно надеяться на появление вечного двигателя, то только отсюда. Он засыпает вас вопросами: Как дела? Какие новости? Приходилось ли вам путешествовать? Каково там? Как вам понравилась моя книга? И тысяча пустейших вопросов сыплется из него без умолку, без всякой жалости к тому, кто оказался его жертвой.

Чтобы еще лучше представить себе этого непревзойденного путешественника, вам полезно будет узнать, что он часто сиживает в самых непринужденных компаниях за уставленным яствами столом, и хотя он восседает там как гость, но подается, скорее, в качестве особого блюда, и при этом он старается ничего от себя не оставить впрок для следующего дня. И в заключение скажу о самом главном в нем: это настолько независимый Автор, что он хотел бы всегда оставаться только самим собой, не нуждаясь в том, чтобы его Книгу связывали с ним. Здесь заканчивается Характеристика, сопровождаемая Характеристическим Акростихом.

ВСТУПЛЕНИЕ К ВИРШАМ, КОТОРЫЕ ЗА СИМ СЛЕДУЮТ

Здесь, благородный Читатель, я представляю тебе хвалебные и панегирические стихи некоторых наидостойнейших Умов этого Королевства, сочиненные особами выдающихся достоинств и высокого положения, не менее известными своими заслугами, чем блестящим остроумием; ныне эти особы соблаговолили снизойти до того, чтобы попытаться возвысить и украсить мои вымученные писания, невзирая на их очевидные недостатки (которые я чистосердечно признаю), несравненными и изысканными плодами своей утонченной фантазии, выраженными ими на самых просвещенных языках мира. Здесь, в своей книге, я выставляю для твоего обозрения такое невиданное изобилие стихов, ее восхваляющих, подобно которому ты не найдешь ни в одной другой книге из всех, напечатанных в Англии за все эти сто лет10*, но я прошу тебя не приписывать появление этих лестных стихов какому-то честолюбивому хумору моему, как будто это я сам неотступно выпрашивал и вымаливал у столь многих сильных мира сего, чтобы они похвалили мою книгу. Ибо могу уверить тебя, что я не обращался и к половине сих достойнейших мужей за хвалебными виршами, которые я теперь разглашаю перед всеми; большая часть из них была послана мне вполне добровольно моими благородными друзьями, хотя я даже не ждал от них такого учтивого внимания. Когда же я увидел, что количество этих похвальных строк возросло до неимоверности, то решил внести свыше тысячи из них в Индекс Очищения и не допустить, таким образом, до печатного станка. Однако Его Высочество Принц (который милостиво соблаговолил быть Меценатом моей книги), узнав, что я собираюсь столь многое скрыть от мира, дал мне строгое и безусловное повеление отпечатать все стихи, которые я прочитал Его Высочеству. И вот, в силу этой неотвратимой обязанности, на меня возложенной, я довожу теперь до сведения всего мира обильнейшую поэтическую рапсодию, а именно стихотворения, коими мои просвещенные друзья столь щедро одарили меня и в которых многие из них сделали меня предметом своих свободных и веселых шуток, и это, как я надеюсь, побудит тебя, осмотрительный и вежливый Читатель, воздержаться судить обо мне до тех пор, пока ты не прочитаешь всю мою книгу до конца.

ПАНЕГИРИКИ В ЧЕСТЬ КОРИЭТА11*

ГЕНРИКУС12* ПУЛ начинает:

Я Тома видел раз, но труд его — ни разу,
  И все ж обоих полюбил я сразу.
Ведь автор с книгой связаны взаимно:
  Кого ни пой, другому — честь и гимны.
Сей труд не осквернит язык вонючий:
  Сей труд составил Кориэт могучий.
Диковинками груженое судно
  Тебе, Читатель, залучить нетрудно:
Ты автору будь просто благодарен
  И щедро будешь автором одарен,
Который видел в странствиях поболе,
  Чем многие кудесники дотоле;
Он, описав чудесные картины,
  Согражданам их представляет ныне.
Пять месяцев он пробыл за границей.
  И что ж, молчать? Куда ж это годится?
Дать нужно, Томас, Музе попытаться
  Искусством иноземным напитаться
И, проглотив заморские секреты,
  Домой вернуться и срыгнуть все это.

ГЕНРИКУС ПУЛ заканчивает.

РОУЛАНДУС КОТТОН начинает:

Дрейк, Магеллан, Колумб — храним доныне
Мы в памяти их имена-святыни.
Но их деянья и твои деянья
Я, Кориэтп, сравнить не в состояньи.
Но что ж, никто отметить был не в силе,
В какие дали Тома парусило?
Пять месяцев в пути (пешком, как правило!), —
Кого б при этом здравье не оставило?
Без книги, что твой тяжкий путь итожит,
Сегодня мир прожить никак не сможет.
Твой труд прочтут под крики одобренья.
Ни в ком из нас не зародится мненье,
Что ты, тельца принесшая нам телка,
Свой путь прошел без смысла и без толка.
Люби свой труд, как первенца. А буде
Найдутся где завистливые люди,
С насмешкой предложу им за придирки
Пройти твой путь с сумой дыра-на-дырке.
Но жаль, что ты за правду так болеешь,
Что и себя при этом не жалеешь.
Зачем сказал ты своему ребенку,
Сколь вшей и гнид собрал ты на гребенку?
Что коль восторг ты вызвал тем у детки
И станет детка много вшивей предка?
На этом, Кориэт, уж ты прости мне,
Твоим талантам кончу петь я гимны.
Ослу про уши толковать негоже;
Про гребень петуху, пожалуй, тоже.
Ах, сможет ли обыкновенный смертный
Столь быстро обозреть весь люд несметный?
Конечно, сможет. Средство есть простое:
С Луны людишек взглядом удостоя!
Другой художник, суетись и ерзай,
Тебя изображая кистью борзой.
Я умоляю: не сочти обузой,
Договорись ты с собственною Музой,
Отметь, отец твой был угрюм иль весел?
Сколь много торс твоей мамаши весил?
Решались ли в семье дела на равных,
И если нет, то кто в семье был в главных?
Сколь долго ты в мамаше копошился,
Пока ползти на выход не решился?
Какие звезды ублажают скопом
Тебя, дружок, в согласье с гороскопом?
Как звали повитуху и соседку?
Где гнезда родовые вили предки?
Кто пестовал тебя? И где, бывает,
Наш Айсис13* ныне влажный лик скрывает?
Где ныне Кейм14* струится говорливый,
Чей брег тенистый покрывают ивы?
Поведай нам, чтоб юноша упорный
Вслед за тобой пошел тропою торной.
Итак, пиши! Одно мне только страшно:
Ты семя не на ту уронишь пашню,
И дурень, время на твой труд потратя,
Как ты, навек останется дитятей!

РОУЛАНДУС КОТТОН заканчивает.

ЯКОБУС ФИЛД начинает:

Из Томову коих видел белый свет,
Всем Томам Том — наш славный Кориэт.
Том-коротышка мышкой в пудинг влез,
И там замолк и с наших глаз исчез.
Том-дудочник, что всех здесь развлекал,
Ушел навек — веселья след пропал.
Том-дурень в школе греков зря зубрил:
Наш Том на греческом с пеленок говорил.
Осленок-Том ушам длиннющим рад,
Но не для них бесценный наш наряд.
Том-без-вранья (хотя и пустослов)
Обставил всех шутов, уродцев и ослов.

ЯКОБУС ФИЛД заканчивает.

ХЬЮ ХОЛЛАНД начинает:

ПАРАЛЛЕЛЬ МЕЖДУ ДОНОМ УЛИССОМ С ИТАКИ И ДОНОМ КОРИЭТОМ ИЗ ОДКОМБА

ПРЕАМБУЛА К ПАРАЛЛЕЛИ

Упившись параллелями Плутарха,
Решил идти я вслед за патриархом.
Но с Римлянином сравнивал он Грека,
А я найду навряд ли человека
(Хоть мудрый Хэклит15* обнаружил многих)
Средь наших англичан, сухих и строгих,
Носителя Улиссова апломба.
Нет, есть один; сей Брут — краса Одкомба.
Пусть Кэндиш, Дрейк16* ходили и подале,
Но мы-то их чернильниц не видали!
В отличие от этих двух светил
Том книгу пухлую немедля сочинил.
Хотя сэр Дрейк клевался, словно кочет,
Наш Том-гусак всегда перегогочет
Поодиночке, а захочет — в массе
Всех Лебедей, засевших на Парнасе!

ПАРАЛЛЕЛЬ САМА ПО СЕБЕ

Бодряк Улисс прожил, судьбу дразня,
И Томас Кориэт — не размазня.
Улисс — островитянин. Ну и что же?
Наш Томас-бритт — островитянин тож.
Улисс был изворотлив гениально.
Наш Том ученостью пропах буквально.
Улисс ходил на малом корабле —
На лодке Кориэт приплыл в Кале.
Улисс в коне троянском скрылся дерзко,
А Том сидел на бочке гейдельбергской.
Улисс разил отточенным клинком,
А Кориэт — острейшим языком.
Сбежал Улисс с трудом от чар цирцейских,
А Томас — от прелестниц веницейских.
Улисс — большой любитель колесниц,
А Том — в телеге счастлив без границ.
Улисс в бою с Аяксом лез из кожи,
А Кориэт с голландцем дрался тоже.
Улисс развел баранов и овец,
Вшей Том кормил собою. Молодец!
Улисс был эфиопских вин любитель,
Наш Томас — эля истинный губитель.
Улисс бродяжил целых двадцать лет,
И столько же недель — Том Кориэт.
Улисс трепал единственное судно,
Том — пару башмаков (что трижды трудно!).
Улисс Минервой к цели был ведом,
Терпенье призывал на помощь Том.
Сирены не смогли прельстить Улисса,
А Тома — иноверцы речью лисьей.
Ждала Улисса верная жена,
Но Том себя блюл строже, чем она.
Улисс был часто в рубище убогом,
И Том был в том же — я клянусь вам Богом.
Улисс в дороге Флашинг17* основал,
В конце пути там Томас побывал.
Улисса пела лишь Гомера лира,
Но Кориэта — все поэты мира!

ЭПИЛОГ К ПАРАЛЛЕЛИ

Прочтя про парня из Одкомба,
Взорвитесь со смеху, как бомба!
И параллелям смейтесь тож:
Серьезность — делу острый нож.
И Томас будет возмущен,
И параллель нарушит он;
Кой-где, увы, косит она,
Но в целом все ж она верна,
А если я концы найду,
Я параллель на нет сведу.
Найди ж мы с вами Тома, верьте,
Мы обхохочемся до смерти!

ХЬЮ ХОЛЛАНД заканчивает.

ИОАННЕС ХОСКИНС начинает:

КАББАЛИСТИЧЕСКИЕ СТИХИ,
КОИ ПУТЕМ ПЕРЕСТАНОВКИ СЛОВ, СЛОГОВ
И БУКВ ПРИОБРЕТАЮТ САМОЕ ВЫСОКОЕ
ЗНАЧЕНИЕ (А ИНАЧЕ НЕ ИМЕЮТ ВОВСЕ
НИКАКОГО) ВО СЛАВУ АВТОРА

Безмозглых рыб ли шторм покрутит в масле,
Труба ли по-библейски загудит,
Иль камбала, плывя коптиться в ясли,
На троицу певцов угрюмо поглядит,
Иль теста равноденственного корка
Карету пышную оставит без колес
И сферы так сожмет, что пыли горка
Сей аргумент сочтет ответом на вопрос,
Но и тогда, под мраморной хвальбою,
Наш Автор мудрый, сей Гимнософист18*
(Читатель, думай, кто перед тобою!)
С дороги не свернет, хоть путь его тернист.

ХВАЛЕБНОЛОГИЧЕСКИЕ АНТИСПАСТЫ19*,
СОСТОЯЩИЕ ИЗ ЭПИТРИТОВ, ЗАНИМАЮЩИХ
ЧЕТВЕРТОЕ МЕСТО В ПЕРВОЙ СИЗИГИИ,
В ПРОСТОРЕЧИИ НАЗЫВАЕМЫХ ФАЛЕКТИЧЕСКИМИ
ОДИННАДЦАТИСЛОЖНИКАМИ, ТРИМЕТРИЧЕСКИМИ
КАТАЛЕКТИКАМИ С АНТИСПАСТИЧЕСКИМИ
АСКЛЕПИАДОВЫМИ СТИХАМИ, ТРИМЕТРИЧЕСКИМИ
АКАТАЛЕКТИКАМИ, СОСТОЯЩИМИ ИЗ ДВУХ
ДАКТИЛИЧЕСКИХ КОММ, КОТОРЫЕ НЕКОТОРЫЕ
УЧЕНЫЕ ИМЕНУЮТ ХОРИЯМБАМИ, ГДЕ ОБА
ВМЕСТЕ, БУДУЧИ ДИСТРОФИЧЕСКИМИ,
РИТМИЧЕСКИМИ И ГИПЕРРИТМИЧЕСКИМИ,
А ТАКЖЕ АМФИБОЛИЧЕСКИМИ, ПОСВЯЩЕНЫ
НЕУВЯДАЕМОЙ ПАМЯТИ АВТАРКИЧЕСКОГО
КОРИЭТА, ЕДИНСТВЕННОГО ИСТИННОГО
ПУТЕШЕСТВУЮЩЕГО ДИКОБРАЗА АНГЛИИ

К означенным стихам добавлена также мелодия, а ноты расставлены в соответствии с формой музыки, предназначенной для исполнения теми, кто к сему занятию расположен.

Блестящий Томас, ты, как дикобраз,
Для земляков тьму новостей припас.
Зверек, чуть что, иголки вверх направит,
Твое ж перо сердца друзей дырявит.
Вокруг дикобраза не кишит зверье,
Столь одиноко и твое житье.
Зверек сей пеш при тьме и пеш при свете,
И ты в Венецию доставлен не в карете.
Враги врагов, друзья друзей твоих
Все дикобразы — в злости и в любви.
Внеси ж в свой герб актера-дикобраза,
Ведь путь твой трюками наполнен до отказа.

Хор грянул. Мощной голосиной
Подвыл я было старой псиной.
Но песня в глотке раскололась:
От старости увял мой голос.
Здесь миллионы глотки драли,
Гонцы, форейторы орали,
Но повергают нас в унынье
Ботинки Кориэта ныне:
Вестей нет хуже в нашем доме,
Чем весть об исхудавшем Томе.
В Венецью шел Единорогом
И, не упившись рейнским с грогом,
В одной лишь паре он башмачной
Пришел домой (пример — сверхмрачный).

Святого Павла двор мощеный...
О чем толкует люд ученый?
Ботинки — на вершине шпиля.
К ним имя «Томас» прикрепили.
Шрифт — крупный. Надпись ту без фальши
Читают в Финсбери20* и дальше.
Коль слава — ветер, пусть он дышит
И пусть весь мир о Томе слышит,
Пусть ветер, бриттов покидая,
Летит в Перу и до Китая.
Пускай на юг он устремится
К той птице Рух, что больше птицы,
Которая у озера Стимфала
Гераклу солнце закрывала.
Коль ветер славы не остынет,
Он, может быть, на север двинет.
Хоть он расстанется с мечтою,
Узнав за неизвестности чертою,
Что там закон Христов не ведом,
Вдохнут сей ветер кит с медведем.
Пешком от Северного моря
Он к Антиподам двинет вскоре,
Что век под нами вверх ногами,
Чтоб не сместился мир под нами,
Что век дивятся, что мы с вами
К ним тоже — книзу головами.
Так вот, известие по кругу
Передадут они друг другу:
«Том, как с Венецией расстался,
Пешком до родины добрался!»
Стук башмаков несет по свету
Весть о походах Кориэта.
Вопит счастливая орава:
«Обогнала героя слава!»
Утихнут страсти. Скромным видом
Том подчеркнет: «Я — semper idem21*

ИОАННЕС ХОСКИНС заканчивает.

ЛЮДОВИКУС ЛЬЮИКНОР начинает:

Поэт-червяк припишет непременно
Античным дурням ум наш современный.
Ио — Корова, Ослик Апулея
Нужны сегодня только дуралею.
Их с книгой Тома сравнивать-то жутко:
Что скрипку Феба с Пановою дудкой!
Ведь Том гогочет нам не о лягушках,
Гогочет он о градах, деревушках.
Он о чудесной бочке повествует,
Что над потоком древним торжествует:
Ее вино рифмующие орды
Плодит быстрей, чем муз источник гордый.
В Одкомбе Томы мнят, будто Циклопы — блохи,
Том же собою вшей кормил неплохо.
Так древний был мудрец для вшей поживой,
Как в наши дни — создатель рифмы вшивой.
Пять месяцев наш Том жил, Музою беременный,
Штанов и башмаков не заменив и временно.
Се — плод его трудов, том — ваше достояние.
Грызите же сей орех, коль грызть вы в состоянии!

ЛЮДОВИКУС ЛЬЮИКНОР заканчивает.

ИОАННЕС СКОРИ начинает:

Ты — путешественник? Есть возраженье:
Не ты бродил, — твое воображенье!
Не столь в науке, Том, твой путь успешен,
Сколь просто хорошо язык подвешен.
Что из того, что ты прошел полмира?
Хорош ходок, да с трещиною лира!
Прочтя твой труд внимательно и строго,
Поймет любой: написан он убого.
Урода породил твой славный предок,
  Но твой урод, прости, совсем уж редок.
Еще младенцем ты не без азарта
  Из простыней мочою делал карты.
Как только ты впервые помочился,
  Английскому ты тут же научился.
Чуть позже завертись язык, что лопасть,
  Когда бы языков такую пропасть
Осилил ты? Не знаю я голландский,
  Французский, итальянский и испанский,
И греческим с латинским в коей мере
  Владеешь ты, я сроду не проверю.
В твоей башке историй — до отказа.
  Твои мозги приемлют лишь рассказы.
Пройдя Европу в блеске безобразия,
  Пройдись теперь по Африке и Азии.
Ты всех уродцев там сживешь со света:
  Всех устрашит уродство Кориэта.
Свой труд повесь на спину иль на пузо
  И будет щит прочней, чем щит Медузы!

ИОАННЕС СКОРИ заканчивает.

ЛАУРЕНТИУС УИТИКЕР начинает:

Самому несравненному Поэтическому Прозаику, самому превосходному Заальпийскому Путешественнику, самому едино-безбрачному, единосущному и единоштанному Наблюдателю, Одкомбианскому Галлобельгикусу

Взяв пару башмаков, одну суму,
Честь оказал Одкомбу своему:
За Альпами Одкомб известен стал!
А дома кучу перьев исписал
Ты, чудо мира, сотворив обзор
Всего, во что вонзал ты острый взор:
В людские нравы, склепы и врата,
И в башни, коих дивна высота,
В свиней, улиток, бабочек, ягнят
И в то, как мясо вилками едят.
Ты все включил в обширный каталог:
Швейцарским гульфиком не пренебрег
И донной веницейской; не отверг
Ты бочки, коей славен Гейдельберг.
Преславный муж! Ты редко выпивал,
Утешен шлюхой редко ты бывал,
И крал лишь только, чтобы дать ответ,
Коль брюхо вопрошало: «Где обед?»
Катил в телеге в странствиях своих,
Но больше топал на своих двоих.
Плевал на крики критиков-чистюх,
Лишь прусских ты чулок не вынес дух.
Ты полем битвы взор повеселил
И вшей отряд в Одкомб переселил.
А в Базеле, смутив мужчин и дам,
Штаны стирал ты, голый, как Адам.
Монастырей, монахов тьму ты повидал,
А сам не в келью, но в сундук попал.
Кончаю опись подвигов на том,
И про тебя скажу, про пухлый том:
Ты чудесами славно кормишь нас,
Тебя ж прославит чудный твой рассказ.

ЛАУРЕНТИУС УИТИКЕР заканчивает.

ИОАННЕС ДЖЕКСОН начинает:

          Мир обойти
         быстрее Кориэта, — из
        смертных кто-нибудь горазд на
       это? Нет — если б даже ткнуть в
      башмак он мог побольше перьев, чем
     Меркурий-бог, взять шляпу Фортунатуса22*
    (в народе с времен Бладуда23* крылья уж не
   в моде). Ты кошелек свой щедро развязал и
  напечатал все, что написал. Иначе как бы мы
 узнали, что думал ты, какие видел дали? Каков
трофей твой? В сем Яйце пою молитву я голодную
 твою. Твое расслышав приглашенье, шлю в подходящей
  форме прославленье. Друзей по Геликону
   верный круг прислал к яйцу соль, перец, уксус,
    друг, чтоб твой банкет украсить итальянский,
     где восторжествовал твой
      дух гигантский. Своим рассказом
       услаждая мир, печатню
        истощи, презри
         придир24*.

ИОАННЕС ДЖЕКСОН заканчивает.

РИЧАРДУС МАРТИН начинает:

Моему другу, который, лежа под вывеской Лисицы,
доказывает таким путем, что он не Гусь,
Томасу Кориэту, путешественнику

СОНЕТ

Устраиваем яркий наш балет
  Мы Петуха Одкомбского во славу.
  «Нелепости» с обувкой вместе браво
  Слатал мастеровитый Кориэт.
Глаза обозревали белый свет,
  А руки том писали многоглавый,
  И ноги шли походкою корявой,
  Но отдыха в пути не знал он, нет.
Он масло сберегал на башмаках, салате,
  И хоть едой бывал он поглощен,
  «Нелепость» на десерт кулдыкал он,
  Всех ублаготворяя таровато.
Главу пред ним, о путник, обнажи,
О нем, поэт, в сонетах расскажи.

РИЧАРДУС МАРТИН заканчивает.

ИОАННЕС ОУЭН начинает:

        К читателю

  Во славу сего достойного труда
    и во славу Автора его
      соответственно

Не столь в лисице хитростей таится,
Сколь смеха мудрого таят сии страницы.
Ищите же и верьте: в них сама
Игра великого Британского Ума.

ИОАННЕС ОУЭН заканчивает.

Примечания

*. Перевод и примечания И. Гилилова; примечания на полях — «самого» Кориэта.

**. Для придания имени Кориэта большего шутовского звучания в этом заголовке оно даже употребляется с артиклем — Thomas the Coryate.

***. Автором этой «Характеристики Томаса Кориэта» является Бен Джонсон, судя хотя бы по тому, что объявленный в конце «Характеристики», непосредственно следующий за ней и тесно связанный по смыслу «Характеристический Акростих» подписан его полным именем.

****. В оригинале — Engine. В лексиконе Бена Джонсона это слово имеет такие значения: устройство, эмблема, выдумка, замысел, затея.

5*. Город Норич в Средние века был до основания разрушен датчанами.

6*. Он делал все это во время своего путешествия, но, вернувшись из Венеции, считает теперь зазорным самому заниматься закупками провианта.

7*. Конечно, не попрошайничать, а разговаривать на наилучшем греческом языке.

8*. Здесь — игра с различными значениями слова motion: марионетка, кукла; ход, движение; действие кишечника.

9*. Полагаю, что он делает это через переднюю часть, а не через заднюю.

10*. В самом деле, ничего подобного в английской литературе до этого не было (и после — тоже).

11*. Для ознакомления читателя здесь приводятся лишь некоторые панегирики. Перевод Е. Фельдмана.

12*. Почти все имена авторов панегириков латинизированы.

13*. Название Темзы в Оксфорде.

14*. Река, на которой стоит Кембридж.

15*. Ричард Хэклит — английский географ, опубликовал ряд книг о путешествиях начиная с древних времен.

16*. Томас Кэндиш (Кэвендиш) и Фрэнсис Дрейк — прославленные елизаветинские мореплаватели.

17*. Порт на побережье Нидерландов, в конце XVI — начале XVII в. арендовавшийся англичанами; теперь — Флиссинген.

18*. «Гимнософист» — происходит от греческих слов «гимнос» и «софиос» и означает «голый софист». Томаса Кориэта называют так потому, что в Базеле во время купания он вышел на улицу без штанов.

19*. Антиспасты — стихи, стопы. Далее комически обыгрываются термины, обозначающие размеры (стопы) в стихосложении.

20*. Место народных гуляний недалеко от Лондона.

21*. Semper idem (лат.) — всегда один и тот же.

22*. Фортунатус — герой популярных в те времена многочисленных книжек о его необыкновенных приключениях. Владел чудо-шляпой, переносившей его в любое место на Земле.

23*. Бладуд — в британской мифологии десятый король Британии, отец короля Лира. По преданию, был волшебником, совершил полет с помощью искусственных крыльев, но разбился, упав на храм Аполлона.

24*. Текст образует форму яйца.