Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Почему Гамлет не убил Клавдия

Собственно говоря, Гамлет и не собирался убивать Клавдия: он шел к Гертруде. Как это интересно! — выходит, что король молится где-то в проходном помещении, неприютно, неукромно, беззащитно. И принц, готовый отомстить, готовый «пить живую кровь», — не убивает его!

Избегая полемики с комментаторами великой трагедии, мы почти нигде не ссылаемся на существующие мнения по поводу толкования различных ее эпизодов. Но здесь, как ни вспомнить Л.С. Выготского, такое существенное значение придававшего именно этой сцене: «Ее, эту сцену, слишком часто опускают от бессилия справиться с ней: она не укладывается ни в какое толкование, прорывает всякое. Московский Художественный театр тоже опускает ее поэтому, а между тем она глубоко необходима трагедии».1 Как же сам Выготский объясняет ее? — «...теперь он мог бы совершить, но его меч изберет другое мгновение: почему — этого Гамлет не знает, так надо трагедии, — он не отказывается, но это не то, что ему назначено совершить»2. Таким образом, и для самого Выготского обоснование неубийства заключено в мистически-формальном законе построения трагедии, а не в конкретном психологическом мотиве поведения принца. Он пишет: «...Гамлет совершит сейчас другое убийство, «магнитные» силы влекут его в другое место...»3 Но почему же эти «магнитные» силы обязательно должны мотивироваться исключительно эстетическими соображениями, почему не предположить в них реальное, сугубо психологическое основание в деятельности самого Гамлета?

Действительно, сцена эта опускается часто. Вот и Козинцев в своем фильме легко обошелся без нее. В чем же дело, почему ключевой (с точки зрения содержания) эпизод пьесы может быть по видимости безболезненно купирован? — А суть заключается в том, что Гамлет просто не ищет сейчас Кдавдия, он идет к Гертруде, т. е. происшедшее — для него случайная встреча, случайная возможность воплощения мести, а магистральная линия, а закономерность его движения (вовсе не мистическая, как у Выготского, а абсолютно естественная, психологическая!) — стремление встретиться с Гертрудой. Ибо, если бы Гамлет специально искал встречи с королем — ни один постановщик без этой сцены не сумел бы двинуться дальше.

Итак, пока все устремления принца связаны с предстоящей встречей с королевой (почему это так, что это за стремление — разберемся, когда дойдем до следующего эпизода). Пока же посмотрим, что произошло в случайной встрече двух владык, может быть, тогда нам станет ясно, зачем Шекспир написал ее. А не написать ее он не мог, очевидно, по каким-то серьезным соображениям. Говорить о том, что, если бы Гамлет убил дядю сейчас, — то не было бы всей дальнейшей трагедии, — значит ставить Шекспира на одну доску с заурядными авторами многосерийных сценариев, нагоняющих объем ради создания самого объема. Нет, причины написать эту сцену были у Шекспира, безусловно, весьма веские, тем более, что драматург мог бы, действительно, легко обойтись без встречи антагонистов, закончив предыдущий эпизод монологом кающегося Клавдия.

Первый порыв Гамлета при виде дяди — намерение убить его:

— Он молится. Какой удобный миг!
Удар мечом — и он взовьется к небу,
И вот возмездье.

— «Так ли? Разберем», — скажем и мы вместе с принцем.

Что застает Гамлет, что он видит? — Раскаяние убийцы! Так вот каков итог всей, затеянной Гамлетом интриги, вот чего добился он своим разоблачением. Такого результата — полностью противоположного задуманному — ожидать он никак не мог, и именно эта неожиданность рождает необходимость разобраться в происходящем.

Действительно, кем стал бы Гамлет, обрушься он сейчас на беззащитного противника, да еще в тот момент, когда тот всецело отдался искреннему раскаянию? — Убийцей и только. А кем стал бы Клавдий? — Его жертвой, жертвой беспомощной и жалкой. Допустить такой поворот событий Гамлет не хочет. (Учтем и абсолютную конкретность религиозного содержания такой философской фигуры: «А в наказанье я убийцу шлю в небесный рай» — ведь для Гамлета это понятие вполне реально!)

Итак, убить сейчас Клавдия — действительно, означает спасти его душу и окончательно погубить свою. Гамлет не убивает короля по совершенно понятным соображениям: победа над противником ему нужна абсолютная, не допускающая превратного истолкования. Но как же этот человек, только что исступленно буйствовавший и уговаривавший сам себя не стать убийцей собственной матери («Души Нерона в грудь мне не вселяй»), — как же он смог так быстро овладеть собой и обрести дар холодно анализировать ситуацию? — Вот тут-то и сказывается, вероятно, действие того бессознательного мотива, который влечет Гамлета «мимо цели», мотива, который делает для него сейчас встречу с матерью более важной и необходимой, чем свершение задачи — отомстить за отца. О, этот таинственный мотив! Понять его, очевидно, можно только прожив вместе с Гамлетом (и, разумеется с Шекспиром) всю судьбу, всю его историю от начала и до конца...

Теперь подумаем, зачем понадобилась Шекспиру такая странная игра на нервах зрителей. В одном эпизоде столкнулись два антагониста, так и не воспользовавшиеся реальными возможностями уничтожить друг друга. Клавдий шлет племянника в Англию отнюдь не на смерть, Гамлет судит дядю, но откладывает кару. Отсюда вывод: ни тому, ни другому не нужна физическая расправа с противником. В этом есть скрытая борьба, победа должна произойти на нравственном уровне, а не как победа в политической интриге. Не будь этой сцены — мотивы противников оказались бы упрощенно-однозначными, борьба за власть оказалась бы примитивным соперничеством двух претендентов на престол. Именно поэтому Шекспир, интересовавшийся не механизмом дворцовых переворотов, а тайными движениями человеческого бытия, не мог не написать эту сцену.

Но еще более важно, может быть, то, что нам дается ощущение возможности иного разрешения сюжета, иного поворота судеб героев. Этим приемом Шекспир пользуется и в других пьесах. Вот, кажется, еще немного и угомонится Тибальт, озадаченный миролюбивым порывом Ромео. Он уже ушел было со всей своей компанией, но тупая ярость Меркуцио все испортила... Вот Макбет, сбежав с пира, принимает решение отказаться от убийства Дункана. Кажется, еще чуть-чуть — и все кончится благополучно. Но вмешалась жена, и благой порыв забыт, трагедия возвращается в свое, предначертанное ведьмами кровавое русло. Так и в «Гамлете». — «Мышеловка» подвела черту под длительным периодом выяснения вины Клавдия, доведения его Гамлетом до саморазоблачения и отчаяния. Свершилось! Мы так и ждем, что раскаяние возьмет верх, король отречется от престола, признается в грехе, уйдет в монастырь. Конечно, такого быть не может, но так хочется, чтобы это произошло! — Увы:

— Слова парят, а чувства книзу гнут,
А слов без чувств вверху не признают.

Снова роковое противостояние «верха» и «низа», борьба космических сил, разрывающих несчастного, прикованного к земле человека...

Примечания

1. Выгодский Л.С. «Психология искусства». — М., 1968. — С. 551.

2. Там же. — С. 440.

3. Там же. — С. 440.