Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Об идеале

Чем же так привлекателен «Гамлет»? Почему он стал одним из самых популярных произведений мировой литературы?

Вероятно, сюжет пьесы, судьба ее героя таковы, что неизбежно задевают что-то существенное в жизни каждого человека, в его подсознании, в его мироощущении. И дело здесь совсем не в философских размышлениях героев: они весьма банальны и примитивны. Если внимательно и без ложного пиетета перед гениальным творением рассмотреть все высказанное в трагедии ее персонажами, то можно с изумлением отметить: там нет ни одной мысли, поражающей нас своей оригинальностью или остротой. Значит, причина всечеловеческого потрясения от этого шедевра в другом, в некой сути, находящейся за пределами слов, вне их ткани и прямого значения. Дело скорее в сюжете, в подспудных мотивах действия. И в чем еще? — Вероятно, в авторском к ним отношении?

Вот тут-то и встречаешься с первой глобальной тайной этого произведения. Авторский идеал в этой пьесе ускользает от определения. Временами кажется, что Шекспир создал безнравственнейшее произведение, в котором каждый может найти все, что ему заблагорассудится. Любое явление, любой характер даны по крайней мере в двойном свете, в двойной системе оценок.

Вот здесь-то и кроется, по-моему, самая сердцевина загадки «Гамлета», она — в объективизме Шекспира, в предельной маскировке им своих человеческих идеалов.

А что же является идеалом для Шекспировского героя, для Гамлета? — Безусловно, его идеал человека материализован в двух образах — в отце и в Фортинбрасе. Первого он боготворит, на второго мечтает быть похожим. Отсюда и стремление большинства постановщиков представить в идеальном свете отца и его Тень. Фортинбрас же последнее время в большинстве постановок (если эта роль вообще не вымарывается) все чаще и чаще теряет романтический ореол, что представляется не только закономерным, но и справедливым.

Начнем с отца. Кто же он такой? — «Солнца яркий луч»... «Собранье качеств, в каждом из которых печать какого-либо божества»... — Это в оценке Гамлета.

Но ведь есть и другие точки зрения, почему-то обычно игнорируемые исследователями и постановщиками!

— «Зловещий призрак, схожий с королем, который был и есть тех войн виновник» (Бернардо).

— «Когда при ссоре с выборными Польши он из саней их вывалил на лед» (Горацио).

Но главное характеристическое обстоятельство раскрывается самим отцом, вернее его призраком. Мы настолько в XX веке стали атеистами, что не придаем никакого значения религиозной философской символике, которую использует Шекспир. А напрасно! Будь даже автор «Гамлета» самым завзятым безбожником (что еще требует своего доказательства), он все равно не мог бы игнорировать тот факт, что для подавляющего большинства его соотечественников понятия «Ад» и «Рай» были вполне реальны и полны конкретного содержания. А потому, отправляя в ад Гамлета старшего, Шекспир не мог не сознавать, что делает. Но и этого мало! Дух подробно рассказывает обо всех мучениях, претерпеваемых им на том свете. Мучения эти связаны не столько с внезапностью его конца и несоблюдением формальной христианской обрядности («Не причащен и миром не помазан»), а определены всем жизненным путем Гамлета-короля. «Пока мои земные окаянства»... «Так был подрезан в цвете грешных дней»... «Со всеми преступленьями на шее»... — Этих самохарактеристик вполне довольно, чтобы вдребезги разбить представление о Гамлете старшем, как об идеальном герое. (Существенным представляется комментарий А. Смирнова: «— В подлиннике говорится не о «грехах» (sins), а о «о пороках», «злых проступках» (foul deeds), то есть о категории чисто этической», а не религиозной». (Шекспир. — Собр. соч. М.: Искусство, 1960, т.VI, с. 629)

А как же «Собранье качеств, в каждом из которых печать какого-либо божества»? — Шекспир и здесь объективен:

Лоб, как у Зевса, кудри Аполлона,
Взгляд Марса, гордый, наводящий страх,
Величие Меркурия, с посланьем
Слетающего наземь с облаков.

— Все качества чисто внешние, нет никакого указания на нравственный облик. Ни о доброте, ни о мудрости или справедливости речи нет. Шекспир создал вполне законченный и целостный образ деспота-феодала, наделенного могучей физической силой. (Поэтому, кстати, безосновательна трактовка влюбленности Гертруды в Клавдия по причине дряхлости мужа и победительной молодости хорошенького его братца). Гамлет-отец — победитель Фортинбраса-отца, завоеватель Норвежской территории, он тот именно правитель, при котором в Дании расцвели обычаи придворной гульбы, ему привычно спать в саду «в свое послеобеденное время». Как же такого человека, помимо естественной сыновней привязанности (для которой, честно говоря, судя по материалу пьесы, тоже нет особенных оснований), любит Гамлет? За что?

Может быть Фортинбрас даст ответ?

Фортинбрас — сильная рука... «Набрал по всей Норвегии отряд за хлеб готовых в бой головорезов». Норвежский принц, про которого нам известно, что только вмешательство его царственного дядюшки остановило его нападение на Данию. A бредовая агрессия в Польшу? — Какой реальный и узнаваемый тип сегодняшнего завоевателя-террориста. Человек без сомнений, человек, абсолютно уверенный в своей силе и в праве эту силу применить так, как ему заблагорассудится. Но Гамлет находит его «великим», — за него отдает свой голос умирая, оставляет ему свой трон.

Как быть с этим?

Конечно, можно все объяснить идеалами Возрождения, представлением Шекспира об идеальной власти, как о власти сильной и беспощадной. Но ведь это не так! И Гамлет-отец, и Фортинбрас — весьма точные отражения других тиранов, тиранов из других пьес Шекспира, авторское отношение к которым высказано вполне недвусмысленно. Рядом с ними смело могут стать Макбет и Ричард III, Эдмунд из «Лира»... Дорога им всем одна — в ад. Но именно они — отец и Фортинбрас — являются предметом идеальных устремлений Гамлета, его образцом для несостоявшегося подражания. Вот один из важнейших парадоксов трагедии.

Оставив пока на совести датского принца его нравственную и идеологическую неразборчивость, для себя мы должны определенно усвоить: этот идеал, безусловно, порочен, мы можем его только отрицать, а потому и неизбежно следует отделить наши представления об идеальном положительном герое от личности Гамлета, равно как и от его представлений об идеале. Но может быть, мы что-либо поймем в системе идеалов автора, если обратимся к личности антагониста трагедии?

— Сюжетно Гамлету противостоит Клавдий. Сколько ругательств на его голову (правда, — заглазно) обрушивает Гамлет! «Животное», «шарлатан», «кровавый, лживый, злой, властолюбивый», «Петрушка в королях, карманник на царстве»! — и еще, и еще... А больше о нем практически нет никаких других отзывов и никому не дано его хоть как-то защитить. Только его собственная самозащита, только его поступки, чувства, мысли. Да, он — убийца. Но мало ли мы знаем в истории примеров взошествия на престол через кровь? Мы почему-то забываем, что Александр I — фактически отцеубийца, но ведь даже Пушкин приветствует «Дней Александровых прекрасное начало»! А Брут, которого с такой нескрываемой симпатией рисует сам Шекспир в «Юлии Цезаре»? (Мы еще не раз обратимся к этой пьесе). Да и вообще, какой государственный переворот обходится без крови, пролитой и в прямом и в переносном смысле?! Что испытали в душе эти убийцы во имя прогресса, сказать трудно: правители большей частью избегают обсуждать подробности взошествия на престол, а тем более описывать свои переживания по этому поводу. Зато Пушкинский Борис Годунов о многом может порассказать.

Трагедия совести, высказывающаяся в монологах Бориса, во многом напоминает трагедию Клавдия, не забывающего ни на минуту о своем гpехе.

Ведь щеки шлюхи, если снять румяна,
Не так ужасны, как мои дела
Под слоем слов красивых. О, как тяжко!

А главный монолог Клавдия: «Удушлив смрад злодейства моего...»

— во многом почти текстуально совпадает с монологом Бориса. Это совершенно естественно: ведь оба правителя по существу находятся в одинаковых ситуациях, решают одни и те же проблемы, стремятся к близким целям. Да и разве выдал бы себя Клавдий на спектакле, если бы не постоянные муки совести?

Для сравнения вспомним, как реагирует Гамлет на совершенное им самим убийство ни в чем по сути не повинного Полония.

— О бедняке об этом сожалею.
Но, видно так судили небеса,
Чтоб он был мной, а я был им наказан
И стал карающей рукой небес.

А чего стоит это: «Меня не мучит совесть», — по поводу убийства Гильденстерна и Розенкранца?! Об этой жесткости Гамлета пишут многие исследователи, но почему-то мало кто из них обращает внимание на существующие рядом муки совести братоубийцы Клавдия, отправившего на тот свет человека, который, как мы уже видели, отличался весьма сомнительными достоинствами и, вероятно, куда более заслуживал кары, чем несчастный Полоний или ничтожные, не обладающие никакой властью Гильденстерн и Розенкранц.

Что еще мы знаем о Клавдии короле и о Клавдии — человеке?

Начинает он прекрасно. Первый его поступок правителя — посольство в Норвегию с целью предотвращения войны. И он добился своего! Кто знает, каковы были бы его дальнейшие поступки государя, если бы ему не помешал Гамлет. А разве человеческий облик Клавдия действительно столь мерзок, как его расписывает племянник? Как тонко и мудро ведет он свою первую сцену с Гамлетом. Зачем он оставил принца в Эльсиноре, почему не пустил в Виттенберг? Роковое решение! Судя по всему, Клавдий — человек незаурядного ума и до поры прекрасно владеющий собой.

Ах да! Мы еще ни слова не сказали о любви. Этот извечный предмет интереса постановщиков и исследователей — любовь Гертруды и Клавдия. Ведь это тоже мотив, который может оправдать преступление короля. Что только ни совершается на свете по причине великой страсти! Однако не будем спешить. Увы! Но на самом деле никакой любви у Клавдия и Гертруды нет! Ее придумали шекспироведы и постановщики, так падкие на всякий повод подразнить зрительское воображение. Все режиссеры, выстраивающие эту любовную линию, вынуждены ее сочинять, как сочинил в своем воспаленном бредовом воображении Гамлет «сало продавленной кровати». И между сцен, написанных Шекспиром, изыскиваются паузы для объятий и поцелуев, улыбок, взглядов, рукопожатий, которых нет и не может быть у Шекспира.

Кстати о «продавленной кровати». Где она находится? — Разумеется, Шекспир мало интересуется бытовой «географией» Эльсинора. По тексту пьесы мы не можем составить план замка. Но есть некий его образ, эмоциональное ощущение которого, вероятно, важно драматургу. Здесь имеется очень примечательное обстоятельство: спальня Гертруды, куда она вызывает Гамлета после представления «Мышеловки», расположена чуть ли не в другом конце замка по отношению к покоям Клавдия. Полоний, доложив королю: «Он к матери пошел в опочивальню», — бежит к Гертруде. Затем идет насыщенная сцена молитвы Клавдия, за время которой Гамлет не убивает молящегося короля. Короткий по объему этот эпизод оставляет ощущение весьма продолжительного по времени отрезка жизни. Но вот эпизод закончен и сразу после него мы видим, как Полоний влетает к Гертруде: «Он к вам идет!» Создается впечатление, что все время предыдущего эпизода понадобилось Полонию, чтобы добраться (а он очень спешил!) от покоев Клавдия до спальни Гертруды. Значит, живут супруги весьма далеко друг от друга. Скорее всего, Клавдий просто живет там, где и жил до смерти брата. Право, всякий пылко влюбленный в супругу муж в этой ситуации переехал бы куда-нибудь поближе. А чего стоит Гамлетово: «Не ходите к дяде»! Так и видишь Гертруду, бредущую к мужу через весь огромный ночной дворец... Неужели же Шекспир случайно внушает нам это представление о значительности расстояния, разделяющего спальни супругов?

Да и разве сам Шекспир упустил бы возможность порадовать зрителя любовной сценой, если бы в его воображении существовал такой мотив. Какой соблазнительный сюжет! Но Шекспир проявил вкуса куда больше, чем его исследователи и толкователи. Он не дал Клавдию и Гертруде ни одной сцены, где они проявили бы хоть какой-то намек на взаимное влечение. Но если не любовь — то что же?

Об этом особый разговор. Пока же мы должны констатировать, что образ антагониста трагедии мало что открывает нам для понимания системы ценностей, на которую ориентируется Шекспир в этом своем великом и бесконечно загадочном произведении. Вместе с тем, нравственное и философское содержание трагедии определяется далеко не одними только «земными» ориентирами. Земля — лишь плоскость, на которой разворачиваются события. Пространство же, созданное Шекспиром, объемно, вертикально. В пьесе мы все время ощущаем присутствие Неба, к которому обращены, так или иначе, взоры всех персонажей, и дыхание Геенны, властно влекущей в свою пучину главного героя. Гамлет распят на кресте этих координат — неба, земли, ада.

Среди исследователей трагедии, обращавших особое внимание на роль в ней загробного мира, пожалуй, наиболее последователен в своем анализе Л.С. Выготский1. Однако для Выготского потусторонний мир, олицетворяемый Тенью отца, — одномерен. Для ученого не существует противостояние: небо — ад, а есть нечто едино-загробное, а потому и судьба принца по этой концепции мистически предопределена. Гамлет Выготского безволен, полностью подчинен закону «так надо трагедии».

Нам же представляется все иначе... Поверим в реальность ада и рая, Бога и дьявола и постараемся, анализируя пьесу, не забывать о постоянной борьбе небесных и подземных сил.

Впервые наш взор обратится к Небу как бы невзначай:

— Минувшей ночью,
Когда звезда, что западней Полярной,
Перенесла лучи в ту часть небес,
Где и сейчас сияет, я с Марцеллом,
Лишь било час...

Это Бернардо рассказывает Горацио о первом явлении Призрака в Эльсиноре. И именно в этот момент, когда взгляды собравшихся на площадке замка обратились к небу, появляется Тень.

Горацио.

Кто ты, без права в этот час ночной
Принявший вид, каким блистал бывало
Похороненный Дании монарх?
Я небом заклинаю, отвечай мне!

Так физическое пространство неба наполняется духовным (Божественным) содержанием.

Горацио — первый, кто упоминает Небо не как небесный свод, а как синоним Божественного начала. В дальнейшем — небом будут клясться, на волю неба будут ссылаться многие и, прежде всего, сам Гамлет. И никто из реальных героев трагедии (Тень — не в счет), кроме Гамлета и Лаэрта, ни разу не упомянет даже ад или дьявола. Все как бы боятся заглянуть за грань земного покрова, проникнуть в недра земли чуть глубже, чем это позволяет глубина вырытой могилы. Вот и Горацио после первой встречи с Призраком, вспомнив о знамениях, предшествовавших падению Юлия Цезаря, и сопоставив их с увиденным, придет к заключению:

Такую же толпу дурных примет,
Как бы бегущих впереди событья,
Подобно наспех высланным гонцам,
Земля и небо вместе посылают
В широты наши нашим землякам.

Замечание Гамлета «Гораций, много в мире есть того, что вашей Философии не снилось» — совершенно справедливо. Его «философия», действительно, никак не учитывает мощное влияние демонических сил, пронизывающих весь сюжет трагедии. По-настоящему соприкоснуться с этой черной бездной потустороннего мира, его «низом», дано только Гамлету. Постараемся не забывать об этом...

Примечания

1. Выгодский Л.С. Психология искусства. «Трагедия о Гамлете, принце Датском, У. Шекспира». — М.: Искусство, 1968.