Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Король на час

И вот наступил звездный час для Гамлета. Принц не только разоблачил Клавдия, но и сделал это публично; король своим поведением вполне дал повод перед всем двором считаться убийцей своего брата. Он бежал, бежал позорно, оставив поле битвы за законным наследником.

Гамлет остается с Горацио; да еще, вероятно, на месте застыли оркестранты, сопровождавшие спектакль, иначе, кому принц будет кричать: «...а ну, музыку!», откуда возьмется флейта, на которой не сможет сыграть Гильденстерн...

Итак, истина установлена. Горацио пока вполне солидарен с принцем.

Как же повел себя Гамлет, получив в руки такие козыри? Что делает он, практически взяв власть в свои руки?

— Ах, ах! А ну, а ну музыку! Ну-ка, флейтисты!
Раз королю неинтересна пьеса,
Нет для него в ней, значит, интереса.
А ну, а ну музыку!

Это «музыку!» звучит как бы в ответ на всеобщий крик смятения «Огня, огня, огня!»

Вряд ли музыканты ослушались принца. Грянул оркестр. Не случайно, Гамлет обращается именно к флейтистам: музыка ему нужна агрессивная, воинственная.

Тут же от короля с королевой, у которых, очевидно, происходит срочный совет, прибегают Гильдентерн и Розенкранц. Да, трудно сейчас «приятелям»! Прибежали-то они по поручению Гертруды, но заботит их одно: как спасти шкуру. Король, видимо, с минуты на минуту будет свергнут, Гамлет, по всему судя, должен поднять мятеж. Значит, надо срочно переметнуться на сторону принца, искупить прошлые грехи, любыми средствами вновь втереться в друзья. А потому — про то, что «король чувствует себя очень скверно», про его желчь, про удручение матери и про былую «любовь»...

Но принц отрубает все возможности контакта. Упоенный своей победой, почувствовав за собой силу и власть, он начинает сводить счеты со всеми, кто насолил ему в недалеком прошлом. Он издевается над ними, выкрикивает непристойности, заставляет Гильденстерна сыграть на флейте. Он орет на растерянных шпионов, отрезая всякую надежду на дальнейшее сотрудничество. Он полностью, наконец, раскрыл свои карты:

— Я нуждаюсь в служебном повышении.

Он играет в открытую. В самый разгар издевательства над Розенкранцем и Гильденстерном — в зал является Полоний с требованием королевы к сыну — немедленно придти на разговор.

Это еще более лакомый кусок, и Гамлет, забыв о «приятелях», набрасывается на старика. Полоний отвечает угодливым поддакиванием на любые вопросы Гамлета. Почему? — Да просто потому, что он сейчас боится принца, потому, что в ситуации двоевластия — сила на стороне Гамлета. А тот рычит: «Оставьте меня, приятели» — и все уходят. Куда? И почему ушел Горацио? И вообще, как мог Гамлет в самый решительный момент остаться один?

— Все дальнейшее, что я скажу сейчас об этой сцене, — лишь гипотеза, на которую всегда можно ответить: этого ничего нет у Шекспира, это все придумано режиссером, пренебрежительно поступившим с великим драматургом. — Готов принять любой упрек, но кто докажет мне, что моя гипотеза не имеет под собой оснований именно в тексте трагедии, в ее действенном содержании? Какие есть контраргументы? Опять «слова, слова»? — Но слова гибко поворачиваются различными гранями, пластично подчиняясь любому толкованию. В пользу же моих рассуждений говорит, по существу, только одно обстоятельство из области действенных фактов: и Гильденстерн, и Розенкранц, и Полоний — все панически боятся Гамлета, никто не может с ним ничего поделать, не может никак ответить на его оскорбления. Они оставляют «этот ужас, разгуливающим на воле», как выразится чуть позже Клавдий. Почему? И какая действительно сила на стороне принца, кроме того, что всем ясно: он сейчас «заказывает музыку», у него есть определенные основания издеваться не только над придворными, но и над самими королем с королевой, т. е. вести себя так, будто он уже сел на трон и вершит свой суд.

Это есть у Шекспира в действии, в событии. Поэтому я не поверю тому, кто скажет мне, что я не прав, когда у меня Гамлет с криком «А ну, а ну музыку!» — выхватывает заранее припрятанный меч. Такой же меч оказывается у Горацио. И молча из-за занавески выходят Бернардо и Марцелл — тоже с мечами. Сила, которая сейчас на стороне Гамлета, материализуется, делается убедительной. Тогда особенно понятна паника, охватившая Гильденстерна с Розенкранцем: с таким противником им не справиться. А тут еще по приказу принца Марцелл берет у музыканта флейту и тычет ее в губы Гильденстерну. Тогда понятно, почему вынужден Полоний, ненавидя Гамлета, согласиться сейчас с любой глупостью, которую скажет принц. А если еще к советнику подойдут Бернардо и Марцелл, взяв его за плечи подведут к Гамлету, поставят на колени. И принц со словами: «Ну, так я приду сейчас к матушке» — пнет старика ногой.

И видя эту отвратительную сцену разгула наследника, оседлавшего трон (а сцена эта такова по сути в любом своем внешнем истолковании — ибо в действии принца, как ни крути, сведение личных счетов с врагами), Горацио понял: не на того делал ставку! Гамлет, стань он королем, будет таким же деспотом-истериком на троне, как и его покойный папаша. Именно поэтому Горацио уходит, не сказав ни слова. (Это ведь у Шекспира!) У меня он уходит раньше остальных. Как только униженный и раздавленный Полоний, поднявшись с пола, скрылся со сцены, Горацио молча кладет свой меч перед Гамлетом. В подобные «игры» он не играет. Положил меч, посмотрел принцу прямо в глаза. Тот вскочил изумленный, онемев от этого неожиданного предательства. А Горацио повернулся к нему спиной и ушел. Заговор, затеянный им с благой целью, превратился в нечто безобразное, принял такие формы, которые дискредитируют его идею.

Когда Горацио ушел, Гамлет срывается на Розенкранца с Гильденстерном: «Оставьте меня, приятели». Горячка никак не уляжется, и он разражается монологом:

— Теперь пора ночного колдовства.
Скрипят гроба, и дышит ад заразой.
Сейчас я мог бы пить живую кровь
И на дела способен, от которых
Я утром отшатнусь.

— Может быть, Шекспир и этого не писал? Или, может быть, Гамлет не способен на то, о чем говорит? — Еще как способен! — увидим мы в тот момент, когда он прикончит вслепую Полония, стоящего за ковром. А раз способен, то почему та сцена, о которой я рассказал, — не по Шекспиру? Адские силы властвуют сейчас в душе принца...

Суть события у Шекспира выражена совершенно ясно: получив все основания взять власть, даже взяв ее фактически (об этом свидетельствует поведение придворных), Гамлет, вместо того, чтобы закрепить свою победу, разбазарил ее в мелких, недостойных и злых издевательствах над поверженными приспешниками главного противника. Более того, сейчас, когда простой здравый смысл велит идти к Клавдию, чтобы окончательно смести его со своего пути, принц направляется не к нему, а к Гертруде с целью опять же «убить ее на словах», «сказать без жалости всю правду». Снова — «слова, слова...» А в чем же поступки?

Вот тут-то Гамлет и разоблачил себя. У него нет никакой программы действий, он не знает, что делать со своей победой. Власть ему нужна не для восстановления справедливости, не для благоустройства государства, об этом и речи нет. И даже не восстановление своего права на престол волнует принца, даже вроде бы и не в Клавдии дело. Сейчас так сладко расправиться со всеми, кто провинился перед ним. И мать здесь — главный объект. К ней он и направляется, бездарно упуская время и ситуацию. Мысль больше не мешает. Низкие страсти взяли верх над рассудком. Он мчит удовлетворять их, не владея собою, не понимая даже, что месть никуда от него не уйдет. Он даже как бы боится: а вдруг пройдет эта священная ярость, вдруг иссякнет исступление. И что тогда?..