Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

За последней чертой

Последние минуты жизни принца (или вернее его агония, ибо Гамлет фактически уже мертв) не менее, а может быть еще более «темны» и загадочны, чем вся его жизнь. Убив Клавдия, Гамлет, сам находящийся на пороге смерти, становится законным королем Дании. Его царствованию отпущены считанные минуты. Тем важнее поступки, совершенные им в качестве короля.

Вот умирающий простился так по-христиански с Лаэртом и с королевой, к которой обращает, правда, не придуманное Пастернаком «Бог с тобой!», а странно звучащее здесь французское «adieu!». (Хотя, с другой стороны, «adieu» — означает прощение, а буквально: «A Dieu» — «К Богу»! Как мы, произнося «спасибо», не задумываемся о изначальном «Спаси Бог»...)

Далее следует обращение умирающего Гамлета-короля к присутствующим:

— А вы, немые зрители финала,
Ах, если б только время я имел, —
Но смерть — тупой конвойный и не любит,
Чтоб медлили, — я столько бы сказал...

— Однако так ничего он и не выскажет, все останется за текстом. Потом Гамлет дает задание Горацио:

— Ты жив. Расскажешь правду обо мне
Непосвященным.

— Какую правду? В чем она? — Может быть, мы что-нибудь сейчас и узнали бы, если б Горацио был хоть немного заинтересован в исполнении этого духовного завещания. Но нет, он почему-то предпочитает совершить попытку самоубийства. Так последний раз в пьесе возникает «римская тема»:

— Этого не будет.
Я не датчанин — римлянин скорей.
Здесь яд остался.

— Какое выразительное противопоставление! Вспоминается знаменательный диалог из «Юлия Цезаря»:

Кассий.

— Но переменчивы дела людские,
И к худшему должны мы быть готовы.
Ведь если мы сраженье проиграем,
То здесь беседуем в последний раз.
Что ты тогда решишься предпринять?

Брут.

— Согласно философии своей
Катона за его самоубийство
Я порицал: и почему, не знаю,
Считаю я и низким и трусливым
Из страха перед тем, что будет, — жизнь
Свою пресечь. Вооружась терпеньем,
Готов я ждать решенья высших сил,
Вершительниц людских судеб.

Кассий.

— Так, значит,
Согласен ты, сраженье проиграв,
Идти в триумфе пленником по Риму?

Брут.

— Нет, Кассий, нет. Ты, римлянин, не думай,
Что Брута поведут в оковах в Рим.
Нет, духом он велик.

Так и кончат свою жизнь тираноборцы-республиканцы, проиграв решительное сражение наследникам Цезаря, — первым Кассий, приказавший Пиндару заколоть себя, за ним Титиний, закалывающийся мечом Кассия, и, наконец, сам Брут, бросающийся на собственный меч, который держит его преданный слуга Стратон. Так умирают римляне, и Шекспир не может не любоваться их мужественной простотой.

Не таков датчанин Гамлет:

— Если ты мужчина,
Дай кубок мне. Отдай его. — Каким
Бесславием покроюсь я в потомстве,
Пока не знает истины никто!

Идеал мужчины для Гамлета по-прежнему отец, Фортинбрас, т. е. человек, способный подчинять себе других, но отнюдь не тот, кто из соображений чести решится на самоубийство. Этим противопоставлением завершает свою линию в трагедии о Гамлете «римская тема», не отпускавшая драматурга. Горацио, попавший в Эльсинор как бы из окружения Брута, с трудом входит в жизнь Датского королевства, где все ценности и представления о мужестве, о человеческом достоинстве — разительно не похожи на римские. Напоминание о высоких гражданских идеалах римской трагедии рельефно подчеркивает их вырождение в трагедии датской...

Гамлет последним усилием вырывает кубок из рук Горацио. Умирающего не волнует, что станет с другом и соратником после его смерти. Судя по тексту, Гамлет озабочен только тем, какую память оставит он о себе:

— Нет, если ты мне друг, то ты на время
Поступишься блаженством. Подыши
Еще трудами мира и поведай
Про жизнь мою.

Опять остается загадкой, какую «истину» имеет в виду Гамлет, что, собственно, должен поведать «потомкам» Горацио. Потом, уже при Фортинбрасе честный педант так выполнит этот наказ:

— Я всенародно расскажу про все
Случившееся. Расскажу о страшных,
Кровавых и безжалостных делах,
Превратностях, убийствах по ошибке,
Наказанном двуличьи и к концу —
О кознях пред развязкой, погубивших
Виновников. Вот что имею я
Поведать вам.

Этот протокол событий вряд ли составляет суть того, что имел в виду Гамлет, говоря об «истине», которая, видимо, заключается во всей судьбе его, во всей истории его жизни, в той самой истории, которую рассказал нам Шекспир во имя того, чтобы мы стали обладателями знания этой истины. С удивлением отметим: даже совершив два новых убийства — короля и Лаэрта — Гамлет по-прежнему остается в системе христианских представлений о нормах завершения земного существования. Прощая свою смерть недавнему противнику, Гамлет апеллирует к Небу: «Пусть небо тебе ее отпустит» (Перевод М.М. Морозова.) Небом же клянется он, отнимая кубок с отравой у Горацио, задумавшего самоубийство. Кажется, что несмотря на весь кошмар происходящего, представления о нравственной норме, наконец, надежно укоренились в его душе. Казалось бы все мытарства Гамлета разрешились, итог его судьбы вполне поучителен и благопристоен. Но нет, Шекспир готовит своему герою еще одно испытание:

Гамлет.

— Что за пальба вдали?

Озрик.

— Послам английским, проходя с победой
Из Польши, салютует Фортинбрас.

И тут Гамлет совершает последний перед уходом из земной жизни поступок: он отдает свой голос за избрание на датский престол Фортинбраса, солидаризируясь с теми «немыми зрителями финала», которые только что обвиняли его самого в измене...

— Дальнейшее — молчанье.

Все...

Как разгадать все эти ребусы? Где здесь истина? В чем правда — психологическая, социальная, художественная? — Сплошные противоречия, пытаться понять которые, если читать одни «слова, слова, слова...» — безнадежно.

Сначала Гамлет хочет что-то объяснить присутствующим, он пытается оправдаться перед ними, но натыкается на молчаливое отчуждение придворных монстров, спокойно наблюдающих агонию своего законного короля. Что им до этого покойника, они уже высчитывают в уме, кто же займет датский трон после Гамлета. Даже если бы Гамлет сам определенно знал, что он хочет сказать сейчас миру, вряд ли он стал бы высказывать это тому сановному сброду, который окружает его в последние минуты земного бытия. Он прекрасно чувствует бессмысленность своего порыва к этим людям, а потому — «Да пусть и так, все кончено...»

Гораций! Вот единственный, кто сейчас способен что-либо понять: потому следующее движение — к нему. Сейчас принцу ясно, что вся его жизнь для потомков представится как бесславная история политической немощи и человеческой несостоятельности. Но ведь есть же какой-то смысл в его страданиях, ведь была же какая-то цель у его жизни! Пусть все это осталось за границами видимого сюжета судьбы, — нужно, чтобы мир узнал истину о судьбе внутренней, историю его души... Для этого нужен Горацио, знающий больше чем кто-либо обо всем происшедшем с Гамлетом. Но и правда, рассказанная Горацио, будет лишь объективным изложением событий, — о затаенных драмах, об отношениях с матерью, с Офелией, о муках поиска идеала, о метаниях из одной крайности в другую, — принц ничего не говорил своему другу. Об этом знает один Шекспир! Именно поэтому пьеса Шекспира не укладывается в собственный сюжет. Гамлет понимает, что и Горацио не способен стать его душеприказчиком. Полный крах и одиночество!

И новый, последний поворот сюжета! — Оказывается пришел Фортинбрас. Он опять победил! Он победил Польшу, а сейчас имеет реальную возможность получить и датский трон вместе с датским народом, — все то, что оставляет ему в наследство Гамлет. Этот мрачный завоеватель, представлявшийся Гамлету идеалом, сейчас войдет. Умирающий король Дании уже слышит радостные нотки в голосе Озрика, восторженно докладывающего о прибытии норвежского принца. Он уже видит, как придворные, стосковавшиеся по сильному и решительному руководству, готовы отдать себя и всю страну в руки Фортинбрасу. Поэтому предсказать, что «выбор... падет на Фортинбраса», не составляет труда. Сопротивляться этому неотвратимому факту бессмысленно. Но зачем понадобилось Гамлету еще и «голосовать» за норвежца?! И это делает человек уже умирая, уже ничего не имея потерять в земном мире, делает в тот момент, когда главная его забота — оставить потомкам знание истины, открывшейся ему...

Мне почему-то неотвязно вспоминается крик умирающего Меркуцио:

— Чума возьми семейства ваши оба!
Я из-за вас стал кормом для червей.
Всё прахом!

Меркуцио до полученной им смертельной раны был яростным приверженцем идеи чести, понимаемой как право наносить оскорбления другим и не прощать ничего, что может показаться обидным для себя; он был борцом за репутацию дома Монтекки, с которым даже не был связан родственными узами. Теперь же, теряя жизнь, он прозревает в последнюю минуту, ему открывается бессмысленность всего того, из-за чего он потерял жизнь.

Не так ли и Гамлет?

— Он только что, казалось, обрел успокоение в христианском прощении всех тех, кто был так или иначе причастен к его гибели (кроме Клавдия, разумеется, — такое ему не может и в голову придти!). Он был всецело поглощен заботой о своем духовном завещании. Теперь же, когда на него обрушилась неотвратимая необходимость отдать свое отечество в руки оккупанта, — благочестие улетучивается, как и все остальные «лики» принца. «За него мой голос» — это крик умирающего человека, обращенный к политикам, это проклятие тем, кто отнял жизнь. Сейчас в Гамлете кричит и отчаянно рвется живое, загубленное естество, к пониманию которого он так и не сумел придти. — Вам нужен Фортинбрас — получайте его, и пусть вам будет хуже; потом узнаете, что это такое! Иначе, вероятно, никогда и не поймут люди, что значит отдать себя на произвол жестокой машине политического угнетения, кроме как испытав на себе ее давящую власть. Он как бы срочно переделывает свое духовное завещание: уже не «потомству» должен поведать «истину» Горацио, а рассказать про все Фортинбрасу. Таинственное «Дальнейшее — молчанье» вполне может быть расценено как приказ держать язык за зубами и исполнять волю нового владыки.

Так и испускает дух несчастный принц, не сумевший стать самим собой, не нашедший для себя той истинной ценности, ради которой стоило бы жить и умирать.

— «Разбилось сердце редкостное» — констатирует Горацио. Какой прекрасный (почему-то никем, насколько мне известно, не отмеченный) художественный акцент: первой встрече Гамлета и Горацио предпослана реплика принца «Разбейся, сердце, надо стиснуть зубы». — «Разбилось сердце» — первые слова, произнесенные Горацио при их расставании. Правда, у Шекспира в первом случае «But break my heart», во втором — «Now cracks a noble heart», но, как бы в подтверждение возникшей ассоциации, читаем в комментарии М.М. Морозова и А.Т. Парфенова: «cracks. Этот глагол во всех случаях у Шекспира = to break».

Горацио прав: Гамлет убит не отравленным клинком Лаэрта, он умирает на протяжении всего действия трагедии от противоречий, разрывающих сердце, от отсутствия опоры, от страстного стремления обрести эту опору и незнания того, в чем она может заключаться.

Когда Шекспир писал эти слова, он, вероятно, еще чувствовал все те муки, которые испытал, умирая вместе с Гамлетом, он чувствовал, как разрывается сердце принца. И вместе с Горацио великий поэт мог только пожелать своему герою покоя за гранью бытия, того покоя, которого не было у него в земной жизни.

Но не может быть покоя в мире, где царят политики, до последней секунды Гамлету не дано обрести душевного равновесия, он так и умирает, распятый между небом и адом:

Горацио.

— Спи
Спокойным сном под ангельское пенье! —
Кто это с барабанами сюда?
Марш за сценой.

Под адский грохот барабанов, а не под «ангельское пенье» кончает свое земное существование принц датский. Военных почестей удостоит его прах Фортинбрас. Таков плачевный итог.